Cын Врага Народа - о Виссарионе Григорове

Автор Исаак Борисович Фельдштейн

Это висело над ним всю жизнь. Ну, если не всю жизнь, то уж почти 40 лет – это точно, висело, словно Божье проклятие. А самом же деле- его отец – враг народа – был человеком высокой чести, уникальной судьбы и потрясающих способностей.

Он родился в 1927 году в Ленинграде. Оба родителя были революционерами. Назвали его не очень распространенным именем – Виссарион. Дело в том, что его отец - Григорий Исаевич Григоров был, выражаясь современным штилем, фанатом «неистового Виссариона», Виссариона Григорьевича Белинского. Вот и малыш, только что появившийся на свет, стал почти полным тезкой великого русского критика. В семье его звали Виссой. Виссе было около года от роду, когда его папу арестовали. Так что за первый год жизни он к отцу не успел привыкнуть. Встретились они в 1930 году, когда Григоров-старший вернулся из тобольской ссылки. Виссе пришлось заново обвыкаться с этим незнакомым дяденькой.

В декабре 1934 года Виссе было 7 лет. 1 декабря убили С.М. Кирова, а в конце этого декабря ночью пришли за его родителями. Маленький Висса лежал в кроватке и притворялся спящим. Притворялся так здорово, что убедил и папу с мамой, и гэпэушников. Последние, произведя несусветный беспорядок своим обыском, увели папу с мамой. Так что, если быть совсем точным, он был сыном ВРАГОВ НАРОДА. Вскоре после этого несчастья ребят (то-есть Виссариона и его сестер Веру и Полю) попросили не только из квартиры, но и вообще из Ленинграда. Вера (чудом) пристроилась лаборанткой на Чернореченском химическом заводе в Дзержинске. Виссариона отправили в Княгининский детский дом (Горьковская область) для детей аналогичной судьбы. Было их там около 3.000 душ. Из этой юдоли Виссарион вышел в 1940 году, когда за ним приехала мама Дина, отбывшая свой срок в концлагерях Печоры. Вскоре из тех же мест вернулся и отец.

Долго вместе жить не пришлось – началась Великая война. Отец ушел на фронт и беследно сгинул на целых 14 лет. А тезка Белинского пока учился и в 1944 году поступил в знаменитый Московский энергетический институт (МЭИ). Вот загадка: по понятиям сталинского режима дети врагов народа должны были воспитываться в специальных детских учреждениях, а по достижени совершенолетия – отправляться по стопам отцов – в концлагеря сроком не мене 5 лет. Но мне известны очень и очень многие дети «врагов народа», которые беспрепятственно поступили в высшие учебные заведения, даже такие престижные, как МЭИ. Собствено, жена автора этих строк из таких же.

Итак, Григоров младший окончил МЭИ в 1949 году, и его (надо же) не посадили, а направили работать в Калугу. О калужском периоде жизни нашего героя нам известно немногое, и посему не будем здесь долго задержиаться: это не наша – не дзержинская история.

В 1955 году как из небытия, возвращается отец. Он поселяется в Дзержинске с женой и дочерью Верой. Григоров младший тоже желает перебраться к родне, и в 1957 году это его желание осуществляется. Сначала он два года работает на Игумновской ТЭЦ, а затем грамотного энергетика приглашают в Дзержинский филиал ГСПИ-3, преобразованный затем в проектный институт Гипрополимер. Сфера научных интересов нового сотрудника института – экономия энергии и топлива на заводах Дзержинска.

Кроме научных интересов появились у Григорова интересы не менее захватывающие: в том же 1957 году в городе возникла обаятельная ленинградка Стелла. Специалист по английскому языку, она не смогла найти себе работу по специальности в Питере и приехала к родственникам в Дзержинск с надеждой найти применение своим познаниям в английском языке. Здесь она нашла не только любимую работу в НИИ полимеров, но и любимого человека, с которым связала навсегда свою судьбу и дала жизнь двум дочерям.

А Виссарион Григорьевич, устроив свою личную жизнь и обзаведясь семейством, становится главным специалистом по энергосберегающим технологиям. Он разработал проект теплоцентрали для завода «Заря» (за который получил патент). Он спроектировал котельную для завода «Пластик». При поддержке Дзержинского горкома КПСС добился отмены проектирования теплотрассы Горький – Дзержинск от строящейся Горьковской атомной теплоэлектростанции (АТЭС). Благодаря личному вкладу В.Г. Григорова Дзержинский промышленный район был признан лучшим по экономии энергии и топлива в Министерстве химической промышленности. Правда, ученый скептик может проворчать: «Если Дзержинск есть лучший пример по энергосбережению, то какой же бардак процветает в худших по этому показателю районах?» Но это мы так – к слову. А Григоров, действительно, много сделал для того, чтобы Дзержинск не оказался по энергосбережению в числе самых больших разгильдяев.

Он написал книжку «Утилизация низкопотенциальных тепловых вторичных энергоресурсов на химических предприятиях». Книга имела успех, ее быстро раскупили. Григоровы – Виссарион и Стелла отдали Дзержинску более 30 лет своего творческого горения. В 1972 году в Киеве умерла «враг народа» мама Дина. Перед смертью эта бывшая пламенная революционерка и большевичка, полностью разочаровавшись в революциях и социализме (ленинско-сталинского типа), завещала мужу – старому заслуженному зеку: «Гриша! Если будет такая возможность, уезжайте из этой страны, в которой может произойти все, что угодно». Такая возможность наступила в 1989 году. Григоров-младший с большим трудом собрал вместе всю семью: отца, сестер, свою семью (с уже взрослыми дочерьми), оформил все документы и выехал в Израиль. Поселились сначала на берегу Галилейского озера (Кинерет) в городе Тверия, а затем перебрались в Акко – еврейско-арабский город на северном берегу Хайфского залива. Здесь Виссарион Григорьевич посвятил свою жизнь последним годам жизни своего замечательного отца и его великой книге «Повороты судьбы и произвол». Два первых тома этой книги производят на читателя оглушающее впечатление. Кажется, такого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, но это реальный рассказ о жизни реального человека. Правда, человека уникального. Сейчас (2009 г.) Виссарион Григорьевич Григоров - человек в весьма изрядных годах – готовит к публикации третий том книги своего отца, вечного зека, крупного оригинального мыслителя, философа, знакомца виднейших политических и научных деятелей России ХХ века, бывшего «врага советского народа», нашедшего свое упокоение в Земле Обетованной.

Обстановка в Ленинграде в 1934 году. Несколько дней после убийства Кирова. Арест.

Отрывок из второй книги воспоминаний.

ЧАСТЬ 10
ГЛАВА 1

Шел 1934 год. Я был увлечен работой, времени не хватало. Преподавал философию в Сельскохозяйственной Академии им. Ленина и в Педагогическом институте им. Герцена, вел философский семинар во Всероссийском Союзе композиторов и драматургов, где среди слушателей были уже известные в то время люди: композитор Д.Д. Шостакович, профессор Консерватории музыковед Ю.Н. Тюлин, музыковед Х. Кушнарев, драматург Д. Щеглов. На семинаре мы подробно рассматривали очень интересеую тему – эстетика в изложении крунейших западных философов. В неслужебное время я интенсивно работал над большой статьей «Фейербахианство Добролюбова», продолжал ранее начатую большую тему о влиянии западной философии на великих русских просветителей Х1Х века. Моя первая большая статья на эту тему «Гегельянство Белинского» была опубликована в 1931 году в журнале «Новый мир». Интерес к политическим и социальным проблемам у меня сохранился, но я уже четко осознавал бессмысленность стремления что-либо сделать в этих областях. Преследования за инакомыслие нарастали, в Ленинграде ощущалась какая-то общая напряженность.

Администрация начала постоянно вмешиваться в педагогический процесс, в учебные программы. На лекциях стали присутствовать явные осведомители. В Сельскохозяйственной Академии снова появились биологи, которые исподволь подбирались к Н.И. Вавилову, потихоньку шельмовали его как реакционного генетика. Снова подняли голову и наглели сторонники Лысенко. В Учебном Комбинате, где я заведовал философской кафедрой, началось прощупывание «идеологии» всех профессоров и преподавателей. Сверху прислали новых администраторов, которым было поручено навести «порядок» в учебных программах, особенно по гуманитарным наукам. Винник, присланный к нам в качестве заместителя директора, в недалеком прошлом был следователем ГПУ. Он сразу же потребовал, чтобы во всех лекциях упоминали «гениального вождя», определившего генеральное направление всех наук. Была рассмотрена программа по философии и моей кафедры, после чего меня вызвали в дирекцию и сказали, что в программе ничего не говорится о новом этапе развития диалектического материализма, разработанном Сталиным.

Также указали, что в программе отсутствуют материалы партийных съездов. Я обратил внимание администрации на то, что материалы партийных съездов не имеют отношения к философии, но мне ответили: это указание высоких партийных органов, которое надо выполнять, а не обсуждать. После этого я встретился с академиком Н.И. Вавиловым, поделился с ним впечатлением от бесед с администрацией. У нас завязался интересный разговор. Вавилов спросил меня: «А может быть, как когда-то, опять обратиться к С.М. Кирову за помощью, пока его не перевели в Москву? Говорят, что Сталин уйдет с поста генсека, а вместо него выберут Кирова.» Мы с Вавиловым вспомнили, как однажды я привел его в обком партии к Кирову, и мы обрисовали обстановку в ВАСХНИЛе. Тогда Киров немедленно принял меры по прекращению травли Вавилова. Я рассказал Вавилову, что еще в 1925 году, после того, как некоторые влиятельные старые большевики познакомились с «ленинским завещанием», начали поговаривать, что именно С.М. Киров мог бы стать тем «лояльным» генсеком, о котором Ленин написал в «завещании». И тогда такая замена была бы вполне реальна. Но личные амбиции некоторых лидеров партии, считавших себя законными наследниками Ленина, не позволили это осуществить. В первую очередь Зиновьев, Каменев, Бухарин выступили в защиту Сталина, и тот остался генсеком. В те годы генсек не имел большой власти, он в основном занимался партийными кадрами, а политику определяло Политбюро.

«Мудрецы Политбюро» не заметили, что занимаясь кадрами, Сталин внедрял своих сторонников в ЦК, в губкомы партии и главное – в ГПУ. Тем самым Сталин быстро обеспечил себе широкую поддержку во всех узловых партийных и государственных учреждениях. Далее я кратко обрисовал Вавилову положение, сложившееся к середине 1934 года. Прошедший ХУ11-ый съезд партии убедительно продемонстрировал, что в руках Сталина сосредоточена неограниченная власть, что лидеры правой оппозиции полностью раздавлены и не способны на дальнейшую борьбу со сталинской кликой. Из всех прежних лидеров партии только Киров еще сохранил свою былую популярность в широких массах. Он привлекал людей своим демократизмом, прямотой обращения, организационной смекалкой. К тому же он был незаурядным оратором, мог увлечь массы. А Сталин всегда очень болезненно воспринимал широкую популярность любого человека, он всегда окружал себя только серыми личностями, полностью преданными ему за то, что он вытащил их из безвестности. Вполне понятно, что Киров не вписывался в круг лиц, близких к Сталину.

В дополнение к этому, Киров лояльно относился к бывшим оппозиционерам, вернувшимся из ссылок, на него возлагали надежды колеблющиеся и «примиренцы», его часто навещали Бухарин и Орджоникидзе. Я высказал предположение, что в создавшейся ситуации Сталин, обладая неограниченной властью, в ближайшее время предпримет что-нибудь для снятия Кирова с поста секретаря Ленинградского обкома партии. Поэтому – сказал я в заключение Вавилову – нам нельзя рассчитывать на помощь Кирова. И действительно, вскоре появились признаки того, что Сталин начал кампанию по дискредитации Кирова. Обвинить Кирова в выступлении против генеральной линии ЦК не могли, он всегда в своих официальных выступлениях критиковал оппозицию. Обратились к другому приему. По Ленинграду стали распространять сплетни, что якобы в Кирова влюблена жена некоего комсомольского деятеля Николаева, который в связи с этим собирается свести счеты с секретарем обкома. В 1928 году в Грузии мне рассказывали о грязных приемах, к которым прибегал Сталин еще в дореволюционное время, чтобы скомпрометировать популярных грузинских лидеров РСДРП. Он прибегал к любой лжи, считая, что пока доберутся до правды, широкие массы уже будут обработаны. В сплетнях, распространявшихся по Ленинграду в 1934 году, можно было легко приметить тот же старый стиль грузинского провокатора. Хотя положение его было совершенно иным, он не мог отказаться от приемов, освоенных еще на службе в царской охранке. Мне представляется, что ложь, коварство, провокации, наряду с другими атрибутами жизни и деятельности Сталина, были для него родной стихией, он без всего этого не представлял жизни.

Возвращаюсь к общей обстановке в Ленинграде. После ХУ11-го съезда партии в город начали прибывать посланцы Москвы, их назначали партийными секретарями на заводах, в институтах и прочих наиболее крупных организациях. Появились новые люди и в обкоме партии. Во всей атмосфере города ощущалась какая-то необычная напряженность.

Так как в Учебном Комбинате им. Молотова постепенно создавалась атмосфера «бдительности», дирекция вмешивалась в педагогический процесс, перетряхивала программы, присылала специальных осведомителей на лекции, я решил расстаться с этим учебным заведением. Сослался на перегруженность в работе, так как по совместительству работал еще в трех высших учебных заведениях. Тем более, что меня пригласили читать факультативный курс по истории философии в Химико-технологический институт им. Плеханова, а также ЛИФЛИ (Ленинградский институт философии и лингвистики). В эти учебные заведения еще не прибыли эмиссары по наблюдению за профессорско-преподавательским составом.

На моих лекциях по философии и студенты, и аспиранты засыпали меня, можно сказать, по тем временам крамольными вопросами политического характера. Например, были такие: «До каких пор судьбу России будут определять отдельные деспоты?», «Считаете ли Вы, что Октябрьская революция была шагом вперед по сравнению с революцией Февральской?» Одна записка имела приблизительно такое содержание: «На Западе – расцвет философской мысли, а в нашей стране происходит канонизация марксизма-ленинизма.» Записки либо вообще не подписывались, либо фамилию совершенно нельзя было разобрать.

Мою жену сняли с работы директора рабфака Политехнического института. Она имела неосторожность на партийном собрании взять под защиту Бухарина. Жена мне тоже рассказала, что и среди студентов, и среди преподавателей кто-то распространяет всякие «темные слухи». Единственно, что я мог ей сказать, что эти слухи распространяют всякие провокаторы, и начали они распространяться после ХУ11-го съезда партии. 1 декабря 1934 года я поздно лег спать, читал какую-то иностранную книгу. То читал, то поднимался с кресла и ходил по своей длинной комнате, какая-то тревога прникала в душу. Интуиция? Трудно объяснить, почему вдруг нарушено душевное равновесие. Решил поспать, и как только я уснул, раздался телефонный звонок, будильник на столе показывал 4 часа утра. Я взял телефонную трубку и услышал знакомый голос моего друга Юрьева, было сказано всего два слова: «Убит Киров». Я кричал в телефонную трубку - Алло, алло, - но больше ничего не услышал. Медленно положил трубку на телефон. Почему-то вспомнился телефонный звонок в день смерти Ленина, когда позвонила Оля Сосновская, жившая со своим мужем в Кремле. Я снова начал ходить по комнате, решил сообщить эту новость своей жене. Тихо пробрался в ее комнату, так как не хотел будить дочерей и 7-летнего сына. Мне и жену не хотелось будоражить этой потрясающей новостью, она сама почувствовала, что я стою у ее кровати. С тревогой она поднялась, приложила палец к губам и сказала: «Что случилось?» – Я ей сообщил о телефонном звонке, о двух словах, сказанных Юрьевым. Жена, широко раскрыв глаза, проронила: «Не может быть, Юрьев решил тебя разыграть.» Это типично женская логика. Разве разыгрывают таким способом? Но мне самому почему-то не верилось, что кто-то мог убить Сергея Мироновича.

Я услышал бег по лестнице. Раздавались какие-то тревожные глоса. Оказывается, в городе уже все знали о злодейском убийстве секретаря Ленинградского комитета партии. Я быстро оделся и выбежал на улицу, увидел, что по улице Восстания и Кирочной двигались толпы людей в сторону Смольного. Я тоже примкнул к этим людям, но к Смольному пробраться было невозможно, плотным кольцом стояли милиционеры и сотрудники НКВД. По улицам двигались военные части, промчались машины. В них тоже сидели сотрудники НКВД. Все сомнения исчезли.

Я решил вернуться домой и обо всем сообщить жене. Нервы у меня были напряжены до предела. Неужели нет больше Сергея Мироновича, который так много сделал для меня и для многих таких, как я, опальных. Я медленно поднимался по лестнице, в мозгу сверлила одна мысль – очередная провокация, зловещий прием сталинской клики, с дороги убрали человека, самого подходящего для роли генсека. Один из обычных приемов средневековой инквизиции. Эта мысль как-то вывернулась из области подсознания, затем все больше и больше укреплялась в мозгу. Когда жена открыла дверь, я тут же ей сказал: «Это дело его рук, его банды… Надо ждать последствий, ибо весь 1934 год был годом консолидации каких-то темных сил против всего того светлого, что еще теплилось в партии.»

3 декабря весь город был заполнен войсками НКВД и частями ленинградского военного гарнизона. Патрули двигались по Литейному, Лиговке, на перекрестках больших улиц стояли заслоны. От Октябрьского вокзала до площади Урицкого стояли шеренги солдат ленинградского гарнизона. К домам жались толпы народа, тихо говорили, что из Москвы должна приехать какая-то очень важная комиссия для расследования убийства Кирова. Почему-то дворники стояли у всех ворот и держали в руках метлы. Сновали подозрительные типы, они подходили к группам людей, присматривались и прислушивались. Их можно было отличить по кепочкам, непрерывно поворачивающимся головам и бегающим глазам. Мне с большим трудом удалось пробраться к Химико-технологическому институту.

Там как-раз начиналось срочное собрание студентов и преподавателей. С сообщением выступал секретарь партийного комитета института, сухопарый, вертлявый парень с глазами навыкате. Он кричал хриплым голосом, махал руками и кому-то угрожал. Ему все было ясно: убийство Кирова – дело рук врагов народа, зиновьевской контрреволюции, с которой боролся Сергей Миронович. Слушая агрессивную речь этого оратора, мне стало ясно, что на всю катушку заработала машина обличения тех, на кого указали сверху. Значит, цель убийства состояла не только в ликвидации либерала Кирова – любимца широких масс, а и в повороте гнева доверчивой массы в совершенно определнную сторону для создания возможности развязать «вполне справедливый» массовый террор против всех оппозиционеров и колеблющихся. С такими же собраниями я встретился в Сельскохозяйственной Академии им. Ленина, Педагогическом институте им. Герцена, Ленинградском Университете. Ораторы говорили по заранее заготовленной шпаргалке, они клеймили позором Зиновьева, Каменева, Петра Залуцкого, Евдокимова, Куклина – всех, кому они еще недавно поклонялись.

3 декабря я узнал подробности убийства Сергея Мироновича Кирова. Киров был убит Николаевым, когда выходил из актового зала Смольного после собрания партактива. Николаев сделал два выстрела в затылок. Киров упал на пол, и кровь залила ему все лицо. Этот революционер-романтик почти во всех своих речах приводил слова Владимира Маяковского: «И жизнь хороша, и жить хорошо». Это был настоящий революционный оптимист, он никогда не сомневался в историческом значении русской революции, бодро шагал по жизни, какая-то радость всегда светилась на его лице, он мог громко смеяться, как смеются дети. Но что-то недоучитывал этот трибун. Киров не любил восхваления по своему адресу, я не помню, чтобы он слишком расхвалилвал Сталина. Мне пришлось работать вместе с ним в Ленинградском комитете партии, иногда он обращался ко мне с просьбой составить ему тезисы по международному положению, а то просто просил заменить его на том или другом собрании завода, ссылался на загруженность. Конечно, Кирову недоставало широкого образования и особенно филиософского мышления, не было у него и достаточного знания прошлой истории, что мешало ему сравнивать революционные эпохи. Когда однажды я начал Кирову перечислять все политические партии и группы Французской революции, он ткнул пальцем в мой лоб и произнес: «Как это в твоей коробке помещается столько фактов?»

Никогда мне не забыть тревожного состояния очень многих ленинградцев в связи с прибытием в Ленинград Сталина и Ворошилова. Они прибыли специальным поездом утром 4 декабря. Перед их поездом двигался состав с охраной, проверявшей железнодорожный путь, а сзади состав с работниками НКВД. Это мне рассказал мой давнишний друг со времен Еатеринослава Василий Аверин, а теперь начальник Октябрьской железной дороги. Огромное число военных окружало Сталина при его перемещениях. Это не то, что русский царь, которого во время его прогулок по Летнему саду охраняли 4 казака. В момент появления Сталина на привокзальной площади я находился на квартире профессора Тымянского в доме Военно-политической Академии. Это на углу улиц Восстания и Невского, окна квартиры выходили на привокзальную площадь. В полевой бинокль мне удалось разглядеть лицо Сталина, когда он, окруженный охраной, подходил к машине. Это было лицо садиста и провокатора: маленькие прищуренные глазки, узкий лоб, следы оспы, надменность мещанина, дорвавшегося до неограниченной власти. Все говорило за то, что он прибыл в Ленинград вовсе не с тем, чтобы выразить соболезнование по поводу трагической смерти Кирова. Сталин приехал для расправы с городом трех революций. Невольно опять напрашивается сравнение. Лион в 1792 году. Жозеф Фуше был направлен в рабочий город Лион, где реакционеры казнили якобинца Шальи и его друзей. Фуше прибыл в этот город с одной ценлью – самым жестоким образом наказать лионцев, десятки тысяч были расстреляны, город подожгли со всех сторон.

4 декабря 1934 г., сразу же после убийства Кирова, в Ленинград прибыли не Фуше и Колло де’Эрбуа, а Сталин и Ворошилов. Они не сжигали города, но решили очистить его от всех неблагонадежных элементов. Убийцу Кирова допрашивал лично Сталин, по его же приказу без предварительного допроса и следствия убийца был расстрелян. Почему же понадобилась такая срочность наказания убийцы? Ведь следствие могло бы раскрыть все нити, ведущие к этому загадочному убийству. Вот этот факт и вызывает законное недоумение и дает основание подозревать, что рукой Николаева управляли силы, связанные с Москвой. Важно отметить, что Сталин допрашивал убийцу без свидетелей.

По личному указанию Сталина в Ленинграде, Москве, Киеве, Харькове, Одессе, на Урале, Баку и Тбилиси начались массовые аресты.

Я хочу более четко изложить мое представление о мотивах убийства С.М. Кирова. У меня не было никакого сомнения, что это убийство задумано Сталиным, оно позволяло ему решить сразу несколько важных проблем его глобальных планов по укреплению диктатуры.

1. К 1934 году большинство прежних наиболее авторитетных руководителей партии, поддерживавших на разных этапах оппозицию, были либо дискредитированы, либо сломлены и полностью утратили свое влияние. А С.М. Киров по-прежнему был очень популярен и в партии, и в широких массах народа. Кроме того, к нему тянулись колебющиеся и «примиренцы», в том числе и занимавшие еще высокие посты. А как-раз с этими группами Сталин планировал разделаться в скором времени. 2. Устранение С.М. Кирова облегчало осуществление разгрома ленинградской партийной организации, всегда державшейся довольно независимо от ЦК и в какой-то степени еще сохранявшей старые традиции. Такое положение ни в коей мере не устраивало Сталина. 3. Обвинив в убийстве С.М. Кирова оппозиционные группы, появлялась возможность каким-то образом оправдать и масштабы, и формы массового террора, ведь убили всеобщего любимца. 4. К. Маркс в предисловии к книге «18-е Брюмера Луи Бонапарта» упоминает книгу Виктора Гюго «Наполеон малый». Маркс считает, что Гюго в действиях Наполеона 3-го видит «лишь насильственные деяния одного человека» и этим самым показывает возможность «посредственному и смешному персонажу сыграть роль героя». Маркс в данном случае серьезно недооценивает роли посредственных личностей в истории. Весь исторический опыт показывает, что в результате социальных революций к власти в конечном итоге пробираются именно посредственные личности, которые могут обрести большую власть, опираясь на огромную массу таких же посредственностей.

Продолжаю о моих наблюдениях в бинокль за происходившим на привокзальной площади. Я видел, как Ворошилов – типичный представитель серой массы – холуйски взирал на Сталина, держа руки по швам. Всем своим видом он выражал рабскую, безмерную преданность. Прав Маркс, когда пишет, что исчезают бруты, гракхи и даже цезари, им на смену приходят «трезво-практичные» посредственности. Маркс считал, что это характерно для буржуазных революций, но на самом деле то же самое происходит при любой революции, независимо от ее социальной сущности.

Я считаю, что 1 декабря 1934 года – это рубеж, начиная с которого Сталин начал войну на истребление всех, кого он отнес к неблагонадежным. Это колеблющиеся, «примиренцы», бывшие оппозиционеры, представители непролетарских сословий, особенно дореволюционная интеллигенция, инакомыслящие и просто подозрительные, не принимавшие безоговорочно «диктатуру пролетариата», фактически, диктатуру Сталина. Для Сталина особую опасность представляло поколение революции, ровесников века, тех, кто вошел в революционное движение в период между 1905 и 1917 годами. Среди них были выходцы из всех социальных групп населения царской России: интеллигенты, рабочие, бывшие дворяне и капиталисты, кадровые офицеры царской армии и даже крестьяне. Эти люди были сильны идейно, духовно, были энергичны и целеустремленны, они глубоко верили в идеалы, за которые боролись.

8 декабря 1934 года, через 7 дней после убийства С.М. Кирова, поздней ночью раздался резкий звонок в нашей квартире. Я натянул брюки, подошел к двери и спросил: «Кто это?» - Ответ: «Откройте, работники НКВД.» Как ни странно, эти незванные гости меня не удивили. Я готовился к этому со дня убийства С.М. Кирова, был уверен, что за мной придут. С того времени, когда в конце весны 1930 года я вернулся из сибирской ссылки, я практически отошел от политики, занимался чистой наукой, не было повода подозревать меня в каких-либо «политических преступлениях». Но все последние дни меня преследовала мысль, что убийство Кирова – это запланированная провокация, преследующая цель начать уничтожение всех прогрессивных сил в стране. Я открыл дверь. Вошли трое: двое военных и один штатский. У двери поставили рядового работника НКВД с винтовкой. Рядом с ним стоял дворник, «понятой». В квартире стояла тишина. Проснулась жена, накинула халат, вошла в мою комнату, где уже начался обыск. Она бросила фразу: «Что здесь происходит?» Проснулись дочери, они тоже не поняли, что происходит. Семилетний сынишка, как мне показалось, продолжал спать, только позднее он признался, что не спал, а прикрыв глаза, наблюдал за происходящим. Ему было интересно. Дети не могли осознать драмы, происходившей на их глазах. Они на годы расставались с родителями, в течение многих лет на них будет клеймо «детей врагов народа». Работники НКВД предъявили ордер на обыск меня и моей жены. Для жены это была полнейшая неожиданность, я заметил, как ее лицо сильно побледнело. Я почему-то был убежден, что мою жену после следствия отпустят домой, поскольку она никогда не поддерживала оппозиционные группировки, не выступала публично с критикой генеральной линии ЦК партии, считала, что все происходящее - это всего лишь временное отступление от программы большевиков, разработанной в 1917 году.

Моя жена – человек умный, но по складу ее характера ей было очень трудно осознать, что большевистская партия во главе со Сталиным растоптала все идеалы, во имя торжества которых она отдала очень много сил. Например, когда в конце весны 1930 года я вернулся в Ленинград из сибирской ссылки, Дина, встретив меня на вокзале, сказала: «Вот, Гришенька, справедливость все же восторжествовала, тебя освободили.» Я тогда ей заметил: «Было бы справедливо, если бы меня не арестовывали, не держали в тюрьме и не отправляли в ссылку, ведь я не совершал ничего противозаконного. Справедливость в действиях государства – это прежде всего соблюдение законности, которая уже давно заменена пресловутой «революционной целесообразностью». И вот в конце 1934 года в нашу квартиру ночью являются работники НКВД, устраивают обыск, перетряхивают все. Как видно, вспомнив наши прежние разговоры о происходящем в партии и стране, Дина сказала: «Да, теперь я начинаю кое-что понимать.» Она подошла к дочерям, успокаивала их, потом наклонилась над кроваткой сынишки, поцеловала малыша и накрыла его одеялом. Один из энкаведешников следовал за ней по пятам. В глазах Дины блеснул былой огонек, она сказала ему: «Проявляете бдительность, тупица. Я считала, что в октябре 1917 года мы окончательно расстались с жандармами, оказывается, не так.» Оперативник с серым лицом и тусклыми глазами ответил ей какой-то циничной фразой, на что я резко и громко прореагировал: «Не забывайтесь, не уподобляйтесь царским жандармам, перед вами стоит женщина, отдавшая много лет делу революции, она сидела в царской тюрьме, работала в подполье, прошла Гражданскую войну.» Оперативник промолчал, подтянул ремень на гимнастерке, взялся за кобуру пистолета. Но прыть его несколько поубавилась. А я подумал: в советские карательные органы специально подбирают таких исполнителей, которые, не задумываясь, выполнят любой приказ. Мы с женой присели на мою железную кровать, молчали, думали. Вначале меня одолевали мысли о судьбе наших детей. Старшей дочери Вере уже исполнилось 22 года, она была девушкой энергичной, находчивой и редко унывающей, Поле - 20 лет, она человек легко ранимый, а сынишке – только 7 лет. Я все еще думал, что после допроса Дину отпустят домой. Но все же мелькнула мысль: а что, если не отпустят? Что тогда ждет наших детей? Справятся ли с неожиданно свалившимися большими трудностями? Я пытался представить того прокурора, который подписал ордер на обыск и на арест. Он, конечно, руководствовался не законностью, а указаниями, поступившими в НКВД из ЦК партии. Я был уверен, что прокурора не интересовала судьба наших детей, да и подписывая ордер, он вряд ли поинтересовался фамилиями тех, кто в нем значился.

Дело уже было поставлено на конвейер. Я начал думать о причинах нашего ареста, понимал, что начавшиеся массовые аресты обусловлены общей обстановкой в партии и определяются планами кремлевского маньяка. Как видно, он решил, что наступило подходящее время, когда можно перейти к массовым и жестоким репоессиям, первоочередной целью которых было физическое уничтожение всех, кто, по его мнению, был для него опасен. К таковым кремлевский маньяк причислял очень многих: политически грамотная часть рабочего класса, особенно в Ленинграде, оппозиционеры, «колеблющиеся», недостаточно ему преданные, командиры Красной армии, прошедшие Гражданскую войну, и так далее. Я размышлял, а обыск продолжался. Оперативники рылись в ящиках письменного стола, перетряхивали одежду, отодвигали от стен шкафы, взялись за книги. Свою библиотеку я начал собирать со студенческих лет, покупал книги в Ленинграде, Москве. В моей библиотеке было немало редких книг, кое-что присылали друзья из-за границы. Оперативники перелистывали и трясли книги, после чего бросали их на пол. Полетели на пол и труды Маркса, Энгельса, Каутского, Гилфердинга, Струве, Плеханова. В мешки уложили книги «крамольные»: Троцкого, Зиновьева, Бухарина, Туган-Барановского, Карла Каутского, Струве, Булгакова, все книги на иностранных языках, в том числе «Логику» Гегеля и «Эстетику» Спинозы. Оперативник в штатском, вероятно, обучавшийся в какой-нибудь партийной школе, особенно интересовался моими заметками на полях книг. Он спросил меня, что означает часто повторявшаяся надпись «nota bene». Один из оперативников обходил все комнаты, обстукивал молотком пол и стены, разбросал постель. Я остановился у детской кроватки сына, он на секунду открыл глаза и перевернулся на другой бок. Я был уверен, что он тут же заснул. Через много лет, когда я встретился с уже взрослым сыном, он сказал мне, что видел все с начала и до конца, но притворялся спящим. Обыск продолжался, проверили все полки на кухне, заглянули даже в кастрюли. Дошла очередь до моего портфеля, из которого забрали уже подготовленную к печати рукопись о Добролюбове и тезисы моей очередной лекции по эстетике. Я нервно тер переносицу и думал: вот она - современная нечисть, социальная опора сталинской клики, вот она – опричнина советской власти, вот плоды революции.

Ночные гости-оперативники заторопились, как видно, хотели закончить свое грязное дело до рассвета. Мешки с книгами и другими «вещественными доказательствами» погрузили на стоявшую внизу машину. Мне и жене предложили одеться и следовать за охранниками. Наши дочери тихо плакали, малыш, как мне казалось, продолжал спать, может быть, когда-нибудь появятся талантливые драматурги и режиссеры, которые смогут передать на подмостках театра весь трагизм жизни в СССР, начиная с 30-х годов: сотни тысяч людей, отдавших много лет борьбе за светлые идеалы, прошедшие царские тюрьмы и подполье и Гражданскую войну, как врагов народа отправляют уже в советские тюрьмы и концлагеря. А сцена ареста, обыска, прощания родителей-романтиков с детьми разве не привлечет художника? Репин свою картину, показывающую возвращение отца и мужа в семью с царской каторги назвал «Не ждали». А картину ареста и прощания с семьей революционеров-романтиков в советское время можно было бы, например, назвать: «Трагическое крушение многолетних иллюзий».

Когда мы с женой под конвоем шли по лестнице, увидели нескольких арестованных, спускавшихся в сопровождении оперативников с верхних этажей. Мы потом узнали, что только в одном нашем доме в ту ночь были обыски и аресты в 10 квартирах. За воротами стояли машины. Меня и жену усадили в одну из машин, рядом сели военные, вооруженные пистолетами. Нас повезли на Литейный проспект. Когда я еще был на воле, обратил внимание на красивую пристройку к старой тюрьме – дому предварительного заключения (ДПЗ). Люди всегда старались обходить это здание, облицованное красным гранитом, даже переходили на другую сторону улицы. Заключенных и арестованных подвозят не к парадному подъезду, а с черного хода, к старым тюремным воротам. Через эти ворота в свое время провозили В.И. Ленина. Отсюда он отправился в ссылку. Об этом я шепнул на ухо жене, хотел ее приободрить. И вот, снова в эти ворота въезжают десятки машин. На сей раз в тюрьму доставляют большевиков, но теперь уже при большевистской власти. Всякие парадоксы случаются в истории. Действительно, с точки зрения нормальной логики было трудно объяснить происходившие чудовищные события. Например, в 1878 году Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Трепова – это была месть за издевательство над заключенным Боголюбовым. Присяжные заседатели на открытом суде высказались за освобождение Веры Засулич по тем соображениям, что ее выстрел явился актом справедливого протеста. В то время председателем петербургского суда был знаменитый юрист А.Ф. Кони. Он и вынес решение об освобождении революционерки Веры Засулич. И это происходило во время абсолютной монархии, в период, когда царское самодержавие усиливало репрессии против революционеров. А что происходит в декабре 1934 года? Сотни тысяч невинных людей арестовывают, их привозят в ДПЗ для следствия. Какое отношение эти люди имеют к акту убийства Кирова? Ровно никакого. Где же закон, о каком праве может идти речь? Нет ни закона, ни права. Там, где действует произвол, капризы и страх диктатора, не может быть ни закона, ни права, есть лишь грубая сила и безумие властителей. Пройдут годы, не станет тирана, на ХХ-ом съезде генеральный секретарь ЦК Хрущев сделает попытку поднять занавес кремлевской тайны, раскроется, что убийство Кирова – дело рук Кремля. Будут говорить о нарушении законности, нарушении ленинских норм, начнется скучная возня с реабилитацией невинно осужденных. Но никто не захочет подумать, что культ личности, нарушение законности, отсутствие элементарных прав человека связано с диктатурой одной партии, более того, с диктатурой небольшой группы внутри ЦК партии. Никому не приходит в голову мысль, что трагедия может повториться, если народ будет бесправен.

Посещение концерта Федора Ивановича Шаляпина (1915 год)

Отрывок из воспоминаний.

Однажды без всякой цели я бродил по Екатерининской улице, внимательно прочитывал расклеенные афиши и одновременно следил за проезжавшими пролетками, в которых чаще всего сидели нарядные дамы и офицеры. С шумом пробегали мальчишки-газетчики, кричавшие о наших победах над немецкой и австрийской армиями. Подошел к оперному театру и здесь прочитал все афиши. Одна афиша сообщала, что в воскресенье в театре будут выступать Федор Шаляпин и известная эстрадная певица (имя забыл). Возле главного входа в театр висело объявление: все билеты проданы. Я стоял и ломал голову над тем, что надо что-то придумать, чтобы послушать Шаляпина. Я с детства слышал, что Шаляпин великий певец. Рассказывали, что Шаляпин и его друг Максим Горький вышли из бедных семей, много скитались по России, особенно по берегам Волги. В молодости они решили стать певцами, но на прослушивании Горький прошел, а Шаляпин нет. И все же их природные дарования проявились в полной мере. Горький стал выдающимся писателем, а Шаляпин — великим певцом.

О покупке билета на концерт Шаляпина не могло быть и речи. Я вспомнил, что в детстве, когда наша семья жила в Александровске, я умудрялся проскочить в театр без билета. Я как пуля пробегал возле контролеров, мчался на галерку и прятался там в темном углу. Если меня находили, то выдворяли самым грубым образом, хватали за шиворот и вышвыривали из театра.

Но теперь мне уже исполнилось пятнадцать лет, у меня появились некоторые представления о собственном достоинстве,мне было не безразлично, что подумают обо мне окружающие,когда меня будут выкидывать из театра. Иногда случается, что «озарение» приходит внезапно. Я неоднократно замечал, что артисты проходят за кулисы театра не через фойе и зрительный зал, а через двор. Я и решил попасть в театр через двор, в крайнем случае получу подзатыльник от сторожа, никто из идущих в театр не увидит моего позора. Двор театра представлял собой огромный пустырь, заваленный театральными декорациями. У «черного хода» в театр всегда сидел старичок, бывший суфлер, разжалованный за большое пристрастие к вину. Мой план был прост, а потому «гениален». Я раздобыл небольшой ящичек, покрыл его красной тряпкой,встал у входа во двор театра и ждал приезда знаменитых артистов. Примерно за полчаса до начала концерта на лихаче подъехали Шаляпин и певица. На голове великого певца была широкополая шляпа. Шаляпин показался мне гигантом, в правой руке он держал большую суковатую палку. Лицо круглое, мясистое, типично бурлацкое. Певица поразила меня своей красотой, очаровательной улыбкой и огромной соломенной шляпой с голубыми лентами. Когда она сошла с коляски, вслед за ней сошел какой-то грузный человек, не то с генеральскими, не то с полковничьими погонами на мундире. Столпившиеся люди встретили артистов овациями и громкими криками. Курсистки поднесли Шаляпину и певице большие букеты цветов. Я со своим ящичком стоял несколько в стороне, старался создать впечатление, что нахожусь при артистах.

Когда Шаляпин и певица освободились от назойливой толпы, они быстро вошли во двор,провожаемые ревом горластых студентов и писком курсисток. Шаляпин размашистой походкой шел рядом с певицей и тучным офицером. Я со своим ящичком последовал за ними. Когда артисты приблизились к зданию театра, стоявший там старичок-сторож заулыбался и низко поклонился. Шаляпин ответил сторожу кивком головы, певица улыбнулась. Старик подвел их к двери и распахнул ее перед знаменитостями. В этот момент я стрелой проскользнул в дверь, пробежал через сцену,спустился по небольшой лесенке в зрительный зал и быстро по большой лестнице поднялся на галерку. Там не было ни одного человека, свет еще не зажгли, я забился в темный угол и со страхом ожидал звонка. После первого звонка с шумом стали появляться первые зрители, но я продолжал сидеть в углу. Раздался второй звонок, включили свет, галерка быстро заполнялась студентами, гимназистами, курсистками, приказчиками, мелкими чиновниками и торговцами с толкучки. Все они были постоянными посетителями галерки. Я, уже не боясь, что меня обнаружат, вышел из угла и смешался с толпой. C замиранием сердца ждал, когда поднимется занавес. На сцене никого не было, но почему-то зрители громко хлопали. Появилась певица, встреченная овацией. Она начала с «Белой акации», ее мелодичное, глубокое меццо-сопрано завораживало, настраивало на романтический лад. Студенты и гимназисты долго кричали «бис», певица во второй раз спела «Белую акацию», раскланялась и ушла со сцены.

Зрительный зал замер, наступила какая-то особая тишина, словно все зрители ждали чуда. Появился лощеный мужчина в черном фраке и объявил: «Федор Шаляпин!» Словами трудно передать то, что происходило в зрительном зале. Курсистки и гимназисты охрипли от крика. И вот появился сам виновник этого необычного буйства. Шаляпин был одет в длинный фрак, волосы зачесаны назад. Две-три минуты стоял молча и смотрел на публику, высоко подняв голову. И вдруг лицо Шаляпина у всех на глазах начало так меняться, что его нельзя было узнать. Он развел руки в стороны, постоял так немного, опустил руки и начал петь арию мельника из оперы Даргомыжского «Русалка». Затем Шаляпин спел «Блоху» Мусоргского, две арии из оперы Россини «Севильский цирюльник», арию из оперы Серова «Вражья сила». Закончил он свое выступление арией Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст». Перед исполнением каждой арии Шаляпин какое-то время стоял молча, в это время его лицо всегда сильно менялось — это он настраивался на исполнение новой арии, входил в роль. Каждый раз Шаляпин всем своим обликом, выражением лица, позой, движением рук передавал во всей полноте образ того героя, арию которого он исполнял.

Уже тогда, в возрасте 15 лет, я ощутил, что Шаляпин — это могучий, совершенно уникальный талант. Слушая его пение, я забыл обо всем на свете, погружался в мир персонажей его арий, жил их жизнью. Из этого состояния меня выводили аплодисменты и крики «ура» зрителей после каждой арии, они нарушали мой душевный настрой, сильно раздражали. После того как Шаляпин закончил свое выступление, публика безумствовала, Шаляпин несколько раз уходил со сцены, возвращался, раскланивался. Меня тоже захватило желание выразить свое восхищение, я размахивал руками и чуть не упал в партер, перегнувшись через барьер балкона.

Когда я своим друзьям рассказал, как мне удалось попасть на концерт Шаляпина, они удивлялись и смеялись, восхищались моей изобретательностью, говорили, что я молодчина, неистовый Гершеле. Но, пожалуй, самым удивительным было то, что я смог воспроизвести почти все арии, которые пел Шаляпин. До того я пел только романсы и народные песни, а после той незабываемой встречи с Шаляпиным я полюбил оперу и стал часто петь оперные арии.

Рассказал я о концерте и моих впечатлениях Канину и Шленскому. Они посоветовали мне прочитать философскую трагедию И. В. Гете «Фауст», в которой одним из главных персонажей является Мефистофель, одну из арий которого пел на концерте Шаляпин. Я прочитал «Фауста», мне понравилась эта трагедия, хотя тогда я многого не понял. Канин и Шленский кое-что разъяснили мне, они говорили, что Фауст олицетворяет постоянное стремление человечества к познанию мира и смысла жизни, а Мефистофель — это дух зла, который различными ухищрениями стремится завладеть душой и разумом Фауста, показать ему тщетность его стремлений к свободе мысли и действия. В 1921 году, в Москве, мне снова довелось слушать Шаляпина как в операх, так и на концертах. Тогда я уже воспринимал образы, созданные им, без прежних юношеских восторгов, но несравненно глубже, во всей их сложности и противоречивости, с их силой и слабостью, благородством и подлостью, мужеством и трусостью.

В продолжение разговора о возможности создания фильма по воспоминаниям деда

В процессе перевода части воспоминаний о положении в Ленинграде перед убийством Кирова и после и об аресте деда и бабушки, наткнулись на вот этот текст:

Ночные гости-оперативники заторопились, как видно, хотели закончить свое грязное дело до рассвета. Мешки с книгами и другими «вещественными доказательствами» погрузили на стоявшую внизу машину. Мне и жене предложили одеться и следовать за охранниками. Наши дочери тихо плакали, малыш, как мне казалось, продолжал спать. Может быть, когда-нибудь появятся талантливые драматурги и режиссеры, которые смогут передать на подмостках театра весь трагизм жизни в СССР, начиная с 30-х годов: сотни тысяч людей, отдавших много лет борьбе за светлые идеалы, прошедшие царские тюрьмы и подполье и Гражданскую войну, как врагов народа отправляют уже в советские тюрьмы и концлагеря.

Синопсис к воспоминаниям Григория Григорова

На основе текста Шуламит Шалит - Монологи Григорова

«Судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке...»
Арсений Тарковский

Он недаром взял эти строки поэта эпиграфом к одной из глав своих воспоминаний. Он мог бы поставить их эпиграфом ко всей своей жизни. Неизвестный писатель, неизвестный философ. Человек больших знаний, великого духа, участник многих исторических событий ХХ века. Но только сегодня его имя приходит к людям.


Григорий Григоров, 1980 годы

Григорий Григоров подвел своеобразный итог своей жизни:
1923-1927 годы – ссылки без ареста. Эти 5 лет прошли под бдительным надзором ГПУ.

1928-1952 годы. Несколько раз приговаривался к лишению свободы, общий срок заключения 29 лет. Обвинялся в контрреволюционной деятельности и троцкизме.

Последний срок получил в 1952 году, находясь в концлагере 10 лет. Два срока недосидел. Всего провел в заключении 20 с половиной лет.

Досрочно освобождали дважды: в 1930 году из сибирской ссылки за полгода до окончания срока и в 1955 году из концлагеря за 8 лет до окончания срока. С конца 1941-го до середины 1944-го – финский плен, 2,5 года.

1940-1941 годы и 1955-1956 годы – жизнь под надзором МВД-КГБ без права проживания во многих городах и без права заниматься деятельностью, имеющей какое-либо отношение к идеологическим проблемам.

«Если принять во внимание, что физически и психически здоровый человек может плодотворно трудиться с 16 до 75 лет, – пишет Григоров, – если учесть, что 5 лет жизни – это работа в предреволюционном подполье и служба в Красной армии во время Гражданской войны, то я мог заниматься любимым делом только 17 с половиной лет, из которых 10 приходятся на возраст 65-75 лет. Это большая трагедия для любого, и особенно для творческого человека».

Григоров был необычайно и разнообразно одаренным человеком, прекрасно знал латынь, немецкий, с легкостью цитировал греческих и римских классиков, поэзию Генриха Гейне, много читал, любил музыку, прекрасно пел, учился в Московском государственном университете и Институте Красной профессуры, в возрасте 25-ти лет стал профессором философии. И какая судьба! И он, конечно, понимал, что опубликовать, по крайней мере, при жизни ему ничего не удастся.


Г. Григоров, молодой профессор философии

В объемных многоплановых воспоминаниях Г. Григоров рассказывает о своей жизни в тесном переплетении с бурными, кровавыми, дикими событиями, сотрясавшими Россию и Советский Союз на протяжении многих лет. Воспоминания охватывают период с 1905 года до 1983.

Григорий Исаевич Григоров родился в 1900 году. Немногим из его поколения довелось, пройдя множество кругов ада, просто дожить до наших дней. «Так много раз, – писал он, – кружилась надо мной смерть», а он выжил, написал воспоминания, подытожил свою жизнь. Он приехал в Израиль в 1989 году и прожил на этой земле 5 лет, а мог оказаться здесь 70 лет назад, если бы судьба повернулась иначе.

Ему было 16 лет, когда он приехал из провинции в большой город Екатеринослав. Поначалу он целыми днями бродил по улицам. Однажды его занесло в рабочий район, видимо, был день получки. Метрах в двадцати от себя он увидел молодую, красивую женщину. Она тянула за рукав рослого, черноволосого детину, уговаривая его идти домой, а тот ей на ласковое «голубчик» отвесил оплеуху. «Кровь бросилась мне в лицо, – вспоминает Григоров, – не помня себя, я налетел на парня и изо всех сил ударил его головой в живот». Но тут нашего героя пронзила жуткая боль: острые зубы впились в его щеку. Только заметив, что его рубашка в крови, он оглянулся. Это была она, та, за которую он заступился. Вокруг собралась толпа. Из этой заварухи его вытянули двое молодых людей в студенческих косоворотках. Одним из них был Муля – Авраам Шлионский, будущий знаменитый израильский поэт и переводчик. Они подружились. Вскоре Шлионский стал помогать ему в изучении языков, истории, литературы, они много спорили. Шлионский доказывал, что у евреев своя дорога: «Хватит нам служить другим народам, работать на их экономику, культуру, науку, пора уже иметь своих писателей, ученых, художников». Но Григорий отстаивал свое мнение. Он в ту пору считал сионистов розовыми идеалистами. Их пути разошлись. В 1921 году Шлионский уезжал в Эрец-Исраэль, звал его с собой, но Григоров, по его словам, все еще уповал на революцию, которая приведет к свободе, равенству и братству всех людей на свете.

Через 2 года его впервые арестуют. Но слова Шлионского он вспомнит только через 31 год, в 1952 году, когда в Норильском концлагере суд приговорит его к новому сроку, и впервые ему пришьют и сионизм. Он уже знал о создании государства Израиль и Войне за независимость, и «только теперь, в 52 года, на лагерных нарах, я до конца осознал, что никакие социальные революции не освободят евреев от унижений и не принесут им так необходимого человеческого достоинства».

А если бы уехал тогда со Шлионским, может быть, его имя украшало бы израильские энциклопедии и, возможно, сегодня мы рассказывали бы о Григорове как о великом еврейском философе. Как трагичны превратности рока!

Но все-таки и он победил судьбу, как библейский герой одолел всех своих преследователей, остался верен своему призванию, проанализировал и описал целую эпоху, прожил очень долгую жизнь, добрался до Израиля, где прожил еще 5 лет, умер в 1994 году в своей постели, попрощался с этим миром светло, по-настоящему и навсегда, перед самым началом XXI века. «Миллионы рабов, – писал он, – тяжко трудились и умирали на просторах Гулага. Я выжил случайно или что-то помогло мне?»


Г. Григоров в Израиле. Последние годы жизни. Ему за 90

Дожив до преклонных лет, наблюдая жизнь, читая и раздумывая, он захотел разобраться в своих мыслях и чувствах. Неужели бессмысленные многомиллионные жертвы ничему не научили народ этой страны – России? Три тысячи страниц его рукописи, как и жизнь духа этого человека, уникальны.

При рождении и еще 20 лет его звали Гершеле Монастырским. Родился он в городе Стародуб Черниговской губернии в трудовой многодетной еврейской семье. Смутно помнил своего прадеда по матери, который прожил 102 года, перед смертью сам зажег свечи, лег и тихо умер. Деревня, где жил его дед по отцу, находилась возле монастыря, оттуда пошла их фамилия. Превращение Гершеля Монастырского в Григория Григорова произошло в 1919 году, когда он в тылу Белой армии выполнял задание Екатеринославской подпольной организации. Для того чтобы понять, что же помогло Гершеле Монастырскому-Григорову сохранить физическое и духовное здоровье, ясность мысли, способность анализировать не только глобальные проблемы, но и собственные ошибки, надо вчитаться в эпиграфы, выписанные им в столбик один за другим. Они помогали ему в моменты отчаяния, вселяя надежду.


Г. Григоров (справа) с другом. Томск, 1924

Первым эпиграфом стали слова, которые часто повторяла его мама Рахель: «Гришенька, от судьбы не уйдешь». Дальше идут классики. Французский писатель Дюма: «На каких неуловимых и тончайших нитях висят подчас судьбы народов и жизнь множества людей». Немецкий поэт Гете: «Потерять мужество – все потерять». Английский поэт Байрон в поэме «Прометей»: «Сумел так мужественно и так гордо пронести свой жребий, противоборствуя судьбе. Ни на земле, ни даже в небе никем не сломленный в борьбе». Для кого он выписывает эти цитаты? Только ли для себя? Или и для внуков и правнуков, а, может, и для неведомого будущего читателя?

Эти эпиграфы выражают трудно разрешимые противоречия в жизни человека. Покориться судьбе, обстоятельствам, которые складываются без нашего участия, покорно плыть по течению событий, безропотно подчиниться чьей-то злой воле, или в меру своих возможностей противостоять обстоятельствам, ведь сознание, воля, энергия человека могут преодолеть многое. Сегодня это, безусловно, кажется наивным, но примером для подражания он с юности выбрал мифологического титана Прометея, который принес людям огонь и свет вопреки воле богов Олимпа. Этот образ олицетворял для него свободный дух, сильную волю, способность противостоять судьбе.


Г. Григоров в Норильском лагере. 1951

Вот несколько монологов Григория Григорова.

«В молодости я часто попадал в ситуацию, когда надо было решать, либо уповать на судьбу, либо что-то предпринять для спасения жизни. Я не касаюсь войны, когда смерть всегда рядом, но почему-то не думаешь, что шальная пуля может поставить последнюю точку в твоей судьбе. Совершенно иное состояние испытываешь, когда смерть может наступить от твоей ошибки, слабости, когда приходится рассчитывать только на собственные силы, выдержку, смекалку. Вот несколько очень острых ситуаций, в которых я оказался в молодости. 1919 год. По заданию подполья я еду поездом в Севастополь для организации связей с моряками Черноморского флота и рабочими Севастополя. На станции города Александровска в вагон вошли офицеры, начали проверять документы, искали комиссаров и евреев. Я в одном лице был тем и другим. Напряжение было сильнейшим, но внешне я сохранял спокойствие, делал вид, что читаю книгу. Подполье снабдило меня хорошими документами, но офицер стал внимательно меня рассматривать, после чего приказал произнести слово "кукуруза". Я четко и раскатисто произнес "кукурруза", сделав сильный нажим на букву "р", пронесло, а что было бы, если бы я плохо произнес "кукуруза"? Другой случай: мне с небольшой группой красноармейцев поручили доставить в Харьков золото, серебро и другие ценности. Их разложили в мешки, погрузили в вагоны, которые запломбировали. На станции Самойловка нас окружил конный отряд батьки Кныша – человек 300 с саблями и винтовками. Батька прокричал: "Что везете?" В голове молниеносно проносились мысли: "Что ответить?". Ответил: "Везем убитых солдат на их родину". После этого батька скомандовал: "Шапки долой!" и перекрестился. Все начали креститься. Кныш крикнул нам: "С богом, хлопцы!" Весь его отряд помчался в сторону Павлограда. А если бы Кныш решил заглянуть в вагоны? Что спасло? Выдержка, находчивость, знание психологии крестьян, собиравшихся тогда в разные банды…

Еще один тяжелый переплет, когда я уже не видел выхода, думал уже о том, как мои бедные родители воспримут известие о моей смерти. Я второй раз еду в Севастополь. На станции Синельниково пересадка. Здесь меня выдал предатель, санитар, знавший меня как политрука Екатеринославского военного госпиталя. Каратели дивизии Шкуро подвешивали меня за руки к потолку, били шомполами и плетками, добивались, чтобы я назвал товарищей по подполью. Истязания продолжались несколько дней. Когда я терял сознание, меня тащили в камеру, обливали холодной водой, на следующий день все повторялось. Я либо отрицал все, что сообщил предатель, либо молчал. Свое положение считал безнадежным. Следствие прекратилось совершенно неожиданно. Армия батьки Махно стремительной атакой захватила Екатеринослав. Махновцы разбили двери тюремных камер, освободили всех заключенных. Что спасло меня в этот раз? Здесь и судьба, и моя выдержка, способность переносить тяжелые физические пытки, о чем я и не подозревал».


Дина, жена Г. Григорова, в молодости

С будущей женой Диной Григорий познакомился в 1921 году. Она была старше его на 8 лет, разведенная, у нее было двое детей, девочки Вера – девяти и Поля – семи лет.


Дочери Дины – Вера и Поля

Он старше «дочек» всего на 14 и 12 лет, но станет им добрым отцом на всю оставшуюся жизнь. Дина его поразила: «Передо мной стояла женщина библейской красоты. Сверкающие каким-то внутренним огнем карие глаза улыбались. Лицо было совершенно чистым, никакой косметики. В манере ее поведения и разговоре не было ни малейших признаков кокетства, вместе с тем она как-то притягивала к себе внимание, в ней ощущалась внутренняя сила».

В 1934 году их арестуют вместе, объявят врагами народа. К тому времени, кроме Веры и Поли, у них был уже общий ребенок, Виссарион – 7 лет отроду. Дети врагов народа... Первое время Дине и Григорию разрешили быть в концлагере вместе, потом их разлучили.

Дина скончалась в 1972-м на 82-м году жизни. «Моя жена принадлежала к тем редким людям, которые в условиях дикого большевистского режима сохранили человеческое достоинство и высокие нравственные нормы. Я склоняю голову перед моей женой, необыкновенной женщиной, дорогим и верным другом. Ей адресую строки Лермонтова: "Я верю, под одной звездою мы с вами были рождены. Мы шли дорогою одною, нас обманули те же сны"».

Он прошел все испытания: Лубянку, Бутырку, тюрьмы, ссылки, одиночки, истерические крики за стеной, карцеры, избиения, голодовки, смерти. В 34-м году его обвинили в том, что он являлся теоретиком вновь организованной антисоветской партии и что во всех учебных заведениях, где преподавал философию, систематически разлагал студенчество и восстанавливал молодежь против партии. Он сказал следователю: «Вы автор этого подлого сочинения, вы и подписывайте его». Его чуть тогда не убили. От избиений он терял сознание. Ждал расстрела, а получил 5 лет концлагерей. Жизнь продолжается. «Арест в декабре 34-го года и следствие оказались для меня своего рода воротами, через которые я вошел в особую зловещую страну "Архипелаг Гулаг". Над этими воображаемыми воротами я бы большими огненными буквами начертал слова из "Божественной комедии" Данте Алигьери: "Здесь нужно, чтоб душа была тверда, здесь страх не должен подавать советы"».

Очень скоро Григоров понимает, что предыдущий опыт заключения мало чего стоит. За 3-4 года после освобождения из сибирской ссылки многое изменилось во всей системе карательных органов. Чтобы обобщить свою тюремно-концлагерную эпопею в самой сжатой форме, Григорий Исаевич решил очертить круги сталинского ада, через которые ему довелось пройти. Их по его расчетам было десять.


Г. Григоров – фельдшер в Норильском лагере. 1951

Давайте наберемся терпения, выслушаем этого человека. Он так хотел, чтобы его услыхали, чтобы поняли, чтобы не раскисали ни от страха, ни от трудностей, чтобы ценили жизнь.

Круг первый: тюрьмы, следствия, изматывающие ночные допросы, лжесвидетели, избиения, карцеры.

Круг второй: этапы, шагаешь в колонне, проходишь по 25-30 километров в день, конвой, часто пьяный, постоянно кричит: "Шаг вправо, шаг влево – стреляем без предупреждения". К этому привыкнуть невозможно, все время напряжен.

Этапы по рекам в трюмах барж, плавучих камерах смертников. Одна бочка-параша на несколько сот заключенных, замурованных в трюме. От болезней умирали сотнями. В конце этапов из трюма выползали призраки.

Круг третий: пересылки. Здесь пересекались пути многих этапов. На пересылках происходили массовые, особо жестокие, смертельные схватки между уголовниками и политическими.

Круг четвертый: концлагеря. Общие работы до полнейшего изнеможения, некоторые умирали во время работы.

Круг пятый: барак усиленного режима в концлагере.

Круг шестой: внутренняя тюрьма и карцер в концлагере. Штрафной концлагерь.

Круг седьмой: болезни и голод. Преодоление испытаний этого круга во многом зависело от генотипа заключенного: наследственности, выносливости, но и от силы его духа, способности спокойно переносить и болезни, и голод, не впадать в отчаяние.

Круг восьмой: уголовники. Но им можно было противостоять и особенно успешно, если объединиться в группу. Меня несколько раз специально сажали в камеру к уголовникам, чтобы сломать. Для некоторых этот круг испытаний был очень тяжелым.

Круг девятый: Дамоклов меч вечной каторги, безысходность, ощущение этого в течение многих лет некоторых приводило к серьезным психическим расстройствам, человек погибал.

Круг десятый: Постоянное, ежечасное испытание воли, необходимость отстаивать свое человеческое достоинство, не опускаться, не расслабляться. Без этого смерть подкрадывалась незаметно. Многие умирали от того, что не могли выдержать общую обстановку концлагеря: опускались, ломались».

Очертив эти круги, он поставил точку, но потом переписал строку из «Божественной комедии» Данте, как нельзя лучше выражающую пережитое и только что сказанное. «Что за рок подвиг тебя спуститься раньше смерти в царство это?» Да, иногда смерть бывала предпочтительней рабства. «Думаю, – пишет Григорий Исаевич, – что и евреи, сгоревшие в Иерусалимском храме, защищаясь от римских полчищ, и спартаковцы древнего Рима, поднявшие восстание против своих угнетателей, и защитники крепости Массада, заколовшие мечами своих детей, жен и самих себя, шли на смерть только потому, что хотели быть свободными. Все они рабству предпочли смерть. Эти герои вошли в историю, а миллионы, оказавшиеся в архипелаге Гулаг, превратились в рабов, которые тяжко трудились и безвестно умирали. Вряд ли кто-нибудь сможет назвать число тех, кто бесследно сгинул в ледяной тундре, дремучей тайге, в водах сибирских рек.

Его, историка и философа, много лет волновал вопрос: какой рок подвиг миллионы российских граждан оказаться в архипелаге Гулаг? Он сделал попытку найти ответ на этот сложный вопрос. Серьезно проработав сочинения крупнейших историков России Ключевского и Соловьева, он пришел к выводу, что корни этого рока уходят в далекое прошлое России. Заканчивая работу над воспоминаниями, он понял, что описанием многочисленных подробностей рабского существования заключенных невозможно передать их состояние, когда они постоянно находились между жизнью и смертью, когда жизнь могла оборваться в любой момент. Поэтому он искал какое-то образное выражение этого состояния, которое было бы понятно людям, не побывавшим в сталинском аду, и вот к какому образу он пришел: «В течение многих лет я как бы был придавлен огромной каменной глыбой, но мог дышать, думать и немного шевелить руками и ногами, при этом душа была тверда, к советам страха не прислушивался, но любое неосторожное движение могло привести к тому, что глыба качнется и мне конец. Мне удалось выжить, я вышел на свободу, сохранил интерес к жизни, к науке, искусству, поэзии, литературе и даже пишу воспоминания. Мне хотелось понять, что же помогло мне выжить. Природа наделила меня хорошим здоровьем, физической силой, выносливостью, способностью переносить сильную физическую боль, отличной памятью, аналитическим складом ума. Все эти качества помогли. Что привили мне мои родители, к которым я относился с большой любовью и уважением? Очень многое: волю, предпочтение духовных ценностей материальным, трудоспособность, готовность выполнять любую работу, в том числе тяжелую и грязную, непритязательность к внешним условиям, любовь к учебе, уважение знаний и науки, и, может быть, самое главное – чувство собственного достоинства. Очень помогло мне переносить тяготы заключения то, что я до ареста в 34-м году много и основательно занимался философией. Сидя в одиночных камерах и карцерах, я погружался в философские системы Спинозы, Канта, Гегеля, полностью отключался от окружающего меня мира, от тяжких, мрачных мыслей, забывал, где я нахожусь. Именно тогда я осознал глубочайший смысл изречения французского философа, математика и физика Рене Декарта "Когито эрго сум": "Я мыслю, значит, существую". Да, можно лишить человека свободы, заковать в кандалы, бросить в каменный колодец, но если он продолжает мыслить, то его жизнь продолжается. А вот, на первый взгляд, не очень значительная деталь: «С юности я пристрастился к чтению поэзии и художественной литературы, у меня в памяти хранилось множество стихов, романов, драм. У Гете я вычитал и крепко запомнил на всю жизнь следующее: "Потерять мужество – все потерять". Находясь в заключении, я это глубоко осознал, и это помогло мне выстоять. А вот еще: в тюремной камере, когда я чувствовал, что моим сокамерникам становилось невыносимо тяжко и тоскливо, и они готовы затеять потасовку, я начинал рассказывать какой-нибудь роман или драму, и это очень благотворно действовало на всех, особенно на уголовников, у последних очень большим успехом пользовался роман Гюго "Отверженные"».

О великом поэте-философе Данте Алигьери, описавшем ад, современники говорили: «Он побывал там, он видел и вернулся» Те, что прошли через круги гитлеровского или сталинского ада, выжили и вернулись, должны написать о пережитом. Так он считал и сделал, надеялся, что это поможет ему и попрощаться с прошлым. Удалось ли? Кто знает...

«2,5 года я провел в финском плену. Это был своеобразный плен, я имел возможность на некоторое время покинуть лагерь военнопленных, пожить в Хельсинки и познакомиться, как живут граждане Финляндии, свободные люди в демократическом государстве. Эта жизнь для меня, родившегося и жившего в царской России, затем в большевистском Советском Союзе, оказалась совершенно неведомым миром, где весь жизненный уклад построен на основе личной свободы и равных прав всех граждан перед законом, на большом уважении к личности человека. С тех пор я имел возможность сопоставлять положение человека в Советском Союзе и в демократической стране. Вот уже давно нет Сталина, а сталинская система в несколько смягченной форме существует и незаметно признаков каких-либо серьезных перемен. В стране нет политических и социальных сил, способных осуществить радикальные перемены. Сталинский режим уничтожил миллионы наиболее инициативных, духовно богатых, не готовых мириться с ролью рабов. А что же представляет собой советское общество сегодня? Миллионы разрушенных семей и исковерканных судеб, миллионы вышедших на свободу, но полностью сломленных физически и духовно, миллионы бывших сталинских опричников, миллионы осведомителей и многомиллионная "номенклатура". В таком обществе еще долго не появится представление о праве, законе, нравственных нормах и демократии. Ну, а государственная система? Она оказалась не просто малоэффективной, а нежизненной, разрушительной. Отсутствуют стимулы для высокопроизводительного труда, особенно в деревне. Страна, которая до Февральской революции с примитивными орудиями сельскохозяйственного труда снабжала зерном Европу, а теперь ежегодно закупает миллионы тонн зерна за рубежом. На всех уровнях власти процветают коррупция, кумовство, протекционизм, пьянство. Варварски используются огромные природные богатства страны. Если так будет продолжаться, то страну ждет не только экономический крах, а полный хаос, что будет сопровождаться судорожным поиском выхода, который может привести и к большей заварухе. Как тут не вспомнить то, что писал замечательный писатель В.Г. Короленко: "…Есть бездны в общественном движении, как есть они в океане… Кто знает, кто проник в загадку приливов и отливов таинственного человеческого океана, кто поручится, что вал не поднимется вновь, также неожиданно и еще более грозно?" К этому трудно что-то добавить. Хотя что может быть страшнее тех катаклизмов, которые сотрясали Россию в ХХ веке? Я посоветовал моим детям очень серьезно подумать над этими словами В.Г. Короленко».

Г. Григоров заканчивает свои воспоминания стихами любимого им Байрона: «Мой кончен труд, дописан мой рассказ, и гаснет, как звезда перед зарею, тот факел, о который я не раз лампаду поздней зажигал порою. Что написал, то написал, не скрою, хотел бы лучше, но уж я не тот, уж верно, старость кружит надо мною».

Первый том книги Г. Григорова «Повороты судьбы и произвол» (Воспоминания 1905-1927) опубликован издательством ОГИ в Москве в 2005 году.

Второй и третий тома с тем же названием, но с подзаголовками «Воспоминания 1928-1972» и «Итоги и анализ произошедшего в России/СССР в ХХ веке» вышли в Израиле соответственно в 2008-м и в 2010-м.

Книга Григория Григорова как основа для фильма

Когда в продаже появился первый том воспоминаний Григория Григорова – мы – его семья, выпустившая книгу – получили много читательских отзывов из разных концов земного шара.

Без сомнения, судьба думающего, активного человека на фоне катаклизмов 20-го века была интересна самым разным читателям. Один из отзывов на книгу заставил нас посмотреть на судьбу деда в новом ключе. Кто-то из читателей написал, что биографические записки Григория Григорова – практически готовый сценарий для голливудского фильма.

Когда мы прочли отзыв, то поняли, что читатель прав по нескольким причинам. Во-первых, историческая составляющая - дед был причастен к самым значимым событиям в СССР во всех периодах существования страны.

Он был знаком с представителями всех слоев советского общества – рабочими, крестьянами, писателями, поэтами, профессурой, военными, партийными функционерами. В воспоминаниях упоминаются его встречи с Маяковским и Есениным, с Троцким и Бухариным, участие Шостаковича в семинаре по эстетике, описана такие яркие события как освобождение деда Нестором Махно из деникинской тюрьмы смертников (http://lib.ru/MEMUARY/MAHNO/eliaev.txt) , обстановка в Ленинграде перед убийством Кирова и после него, свидетельства о массовых расстрелах на Воркуте 1938 года, уникальные свидетельства о пребывании Григорова в финском плену во время второй мировой войны и многое другое.

В фильме можно показать, основываясь на свидетельствах непосредственного участника, самые трагичные и судьбоносные этапы развития страны и народа в 20 веке.

Во-вторых, судьба героя книги – как бы ни было безнадежно его положение (приговор к расстрелу, ужасные лагерные условия, плен и т.д.) – все же он выживает и возвращается к мирной жизни и к своим близким.

В-третьих, необыкновенное обаяние личности – этому свидетели мы и наши родственники и знакомые. На экране может быть создан яркий и запоминающийся образ. Частично воспоминания переводятся на английский женой сына автора Виссариона Григорова Стеллой Григоровой (http://russian---history.blogspot.co.il/).

Будем рады советам и рекомендациям – реально ли заинтересовать сегодня этой темой представителей российского кинематографа, в какую сумму может обойтись перевод на английский, куда обратиться с нашей идеей.

Пишите на email: fluffy2001@gmail.com

Спасибо!

Письмо Леонида Карпова, сына Ады Львовны Войталовской

Дорогой Висса! Пишу врукопашную, живым словом, т.к. ни интернет, ни машинка, ни компьютер не могут передать того тепла, которое я несу всей твоей семье за создание книг Григория Исаевича и того богатства, что получаю от чтения этих двух книг со словом «судьба», как и в книгах моей мамы Ады Львовны Войталовской. Таких книг нет, не было и вряд ли они будут, а для меня имеют особое значение, так как это часть нашей жизни, часть и нашей судьбы. Я очень странно читаю эти две книги: то пролистываю, бегу вперед, выбираю важные для меня «куски», то возвращаюсь назад и повторяю прочитанное. Для меня здесь важно абсолютно все, и не хочется ничего пропустить, а вспоминать, что было со всеми нами. Я поражаюсь Григорию Исаевичу, его памяти, прожитой жизни, калейдоскопу встреченных в жизни людей и событий как жизненных, так и партийных. По-существу это энциклопедия партийной жизни, библиография людей и событий. Все это – огромная работа и богатство памяти. Эта книга – какая-то часть моих мыслей, дум и анализа произошедшего по пути всей нашей жизни.

Мы были свидетелями богатейшего, великого поколения, которого тогда еще не могли полностью оценить, и только потом спохватились, что не задали миллионы вопросов, не спросили, не записали, не поняли. Григорий Исаевич частично сделал это, но мои родители и родные молчали, тем самым спасая нас, детей, ради которых они жили, ради которых боролись за жизнь, ради которых хотели сохранить только в памяти, и ни в коем случае на бумаге, события своей жизни и тем более те мысли и думы, которые их одолевали. Мы же многое запомнили, многое поняли, но опять-таки не сохранили для будущих поколений. Не уверен, но хочется дуать, что в нашей истории еще наступит время, когда книги Григория Исаевича еще будут на вес золота, и придет их время. Поражаюсь стилю и языку этих книг так же, как стилю и языку моей мамы.

Папа мой тоже мог бы многое вспомнить и написать, но он опасался за меня и Валю, да и всех родных и близких, вспоминая, как мы спасали рукопись моей мамы, меняя ее адреса хранения. Такие были времена, а какие они сейчас, трудно сказать. Я еще буду по многу раз листать книги Григория Исаеича, т.к. это часть и моей жизни,сопоставляя имена и судьбы многих знакомых моих родителей, некоторые из которых часто бывали у нас дома, а часть имен всегда были у нас, детей, на слуху. Среди них упоминаемые Григорием Исаевичем друзья моих родителей: Мария Адамовна Шлыкова, ее дочь Ира, Оля Танхилевич, Саша Гиршберг, Мария Михайловна Иоффе и многие другие. Помню, как возражала Мария Михайловна, когда я пытался заснять всех гостей родителей на киноаппарат, часть кадров осталась, хотя это был узкопленочник «Кварц», не то, что теперешние камеры. Теперь современные камеры есть, а поколения, что нам так дорого и так загадочно, нет.

Я преклоняюсь перед поколением наших родителей, перед их умами, знаниями, умением все видеть и понимать, перед их жизнелюбием, волевыми качествами и многим, многим большим и светлым.

Ольга Танхилевич

отрывок из воспоминаний
Писать о ней трудно. Это была совершенно необычная личность с огромным интеллектуальным потенциалом и разнообразнейшими серьезными интересами в различных областях, с тонкой организацией и очень сложной, напряженной внутренней жизнью. Впервые я увидел Олю в конце 1922 года в Институте Красной Профессуры (ИКП). По главной лестнице поднималась симпатичная хрупкая девушка с очень живыми глазами и двумя заплетенными косичками. Я принял ее за гимназистку старших классов. Вскоре мы встретились на занятиях по философии. Оказалось, что Оле уже исполнилось 22 года, она была замужем за икапистом ( так называли студентов ИКП) Гольденбергом, учившимся на экономическом отделении. Сама Ольга как и я, училась на философском отделении, занималась в семинаре А.М. Деборина, но иногда посещала и семинар Л.И. Аксельрод, в котором занимался и я. Я внимательно присмотрелся к Ольге, она была не просто симпатичной, как мне показалось при первой встрече, а очень привлекательной. Несколько ироничное выражение лица с тонкими чертами, очень выразительные живые глаза, хрупкая изящная фигурка, порывистые движения. В этой молодой женщине, выглядевшей как гимназистка, чувствовался сильный характер. Познакомившись с Ольгой поближе я понял, что она – человек необычайно одаренный, самобытный, свободолюбивый, широко эрудированный, очень работоспособный и волевой, и, что для меня было неожиданным, мятущийся. Вскоре мне открылось в Ольге уникальное качество, которое я больше не встречал ни у одного человека. В ней шла скрытая, никогда не прекращающаяся, напряженная внутренняя борьба, обусловленная с одной стороны ее без преувеличения огромным духовным и интеллектуальным потенциалом, с другой – осознанием невозможности реализовать этот потенциал в полной мере. В результате постоянное внутреннее напряжение, жесткий самоконтроль, что трудно выдержать обычному человеку. Нужно обладать очень большой духовной силой. При этом необычайно широкий диапазон интересов и органическая потребность всесторонне изучить интересующую ее проблему. Вот только некоторые области, в которых она еще в молодости достигла очень больших высот: философия, математическая логика, иностранные языки, педагогика, восприятие и понимание поэзии. Если ее интересовал какой-то философ или поэт, писавший на незнакомом ей языке, она без труда осваивала новый язык, чтобы читать его произведения в оригинале. Ольга знала бесчисленное множество стихов, могла часами читать их наизусть, она свободно владела несколькими европейскими языками, латынью, греческим и древнееврейским. Трудно было представить, что эта хрупкая, эмоциональная женщина обладала сильнейшей волей и способностью к безжалостному самоконтролю. Она постоянно ставила перед собой новые цели, а когда достигала их, наступало некоторое разочарование, за которым следовало увлечение новой целью. Так и с ее замужествами, до замужества она в своих избранниках видела идеал, а после довольно быстро понимала, что до идеала далеко. А поскольку у нее дела не расходились с убеждениями и принципами, следовал развод. Я был знаком с мужьями Ольги Гольденбергом и Альтером, тоже икапистом. Они по своему интеллектуальному, духовному и нравственному уровню, по волевым качествам, самокритичности и требованиям к личности человека стояли несравненно ниже Ольги. Думаю, что только крупный писатель смог бы достаточно полно нарисовать образ Ольги Танхилевич. В моих воспоминаниях есть только малая часть о ней. Знаю, что о ней собиралась написать А.Л. Войтоловская, которая какое-то время находилась вместе с Ольгой в концлагере, а затем встречалась в Ленинграде. (Примечание издателя: А.Л. Войтоловская упоминает об Ольге Танхилевич в своей книге «По следам судьбы моего поколения», 1990 год). Удивительно, что при большом разнообразии интересов Ольга со страстью, присущей ее натуре, с молодых лет окунулась в политические проблемы. Она рассказывала, что еще в гимназические годы увлекалась одновременно А.И. Герценом и К. Марксом. Герцена она называла «чародеем и мудрецом», считала умнейшим и образованнейшим революционным демократом. Маркс, по ее мнению, был гениальным ученым в области политэкономии, а его теорию пролетарской революции Ольга считала слабой, однобокой, нежизненной. В годы перед Февральской революцией юная Оля успела поработать в подполье, ходила на демонстрации и митинги, в 1920 году вступила в РКП(б). Философией занялась серьезно в 17 лет, особенно много изучала Лейбница, Гегеля, Канта и Спинозу. Неутолимая жажда познания в сочетании с природными способностями и редкой трудоспособностью были основой ее глубоких и одновременно очень обширных знаний в самых различных областях, вплоть до мистики и каббалы. Поэтому Ольга пришла в ИКП уже с большим научным багажом. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что в ИКП не было более талантливого студента, чем Ольга Танхилевич, о ней с восхищением говорили и преподаватели, и студенты. Руководитель моего философского семинара в ИКП Л.И. Аксельрод говорила: «Ведь Оля еще совсем юная, когда же она успела проработать огромный, сложнейший материал и все увязать в единую систему?» Любовь Исааковна Аксельрод – крупнейший философ ХХ-го века, ее похвала стоила многого. В научных интересах Ольги особое место отводилось Лейбницу – философу, математику, физику и языковеду. Лейбниц предвосхитил принципы современной математической логики. Ольгу привлекала многогранность научных интересов Лейбница и его теория монад – монадология, представляющая мир как совокупность бесчисленных психически активных субстанций. Все это было близко общему духовному складу и характеру мышления Ольги. В те давние годы официальная советская наука к математической логике, как и ко многим другим новым направлениям в науке, интенсивно развивавшимся на Западе, приклеила ярлык буржуазного идеализма и тем самым исключила на много лет возможность широкого развития этих очень перспективных направлений. Несмотря на это, Ольга занималась тем, что ее влекло, решительно отметала всякие ограничения. Поскольку у нее не было проблем с иностранными языками, она основательно прорабатывала все, что публиковалось за рубежом в области математической логики. В те годы крупнейшими авторитетами в этой области считались Бертран Рассел – философ, математик и крупный общественный деятель, и Альфред Уайтхед, тоже философ и математик. Их фундаментальный труд «Основания математики» был настольной книгой Ольги. Она объяснила мне, что авторы этой книги философски обосновали логическую состоятельность всей математики. Я всегда получал большое удовольствие от бесед с Ольгой на самые различные темы, после каждой беседы узнавал что-то новое, даже давно знакомое иногда открывалось в несколько неожиданном ракурсе. Ольга умела просто излагать сложные проблемы и теории, что свойственно тем, кто хорошо знает предмет, о котором говорит. Ольга в 23 года обладала сильно развитым системным мышлением. Это позволяло ей глубоко и в разных аспектах анализировать события, явления, поведение и высказывания людей. Частым гостем ИКП был очень известный в первой половине 20-х годов журналист Сосновский. Он опубликовал в газете «Правда» большую статью под названием «Бурса», в которой сравнил ИКП с бурсой Х1Х века, описанной Н.Г. Помяловским в книге «Очерки бурсы». Помяловский в своей книге описал рутину и косность нравов бурсаков, жизнь которых протекала под бдительным контролем православной церкви. А Сосновский в своей статье показал, что ИКП – это та же бурса, а жизнь и учеба икапистов (бурсаков) находятся под жестким идеологическим прессом ЦК РКП(б) – новой «коммунистической церкви». А Ольга Танхилевич решительно отметала идеологические рамки как в научной работе, так и в оценках происходивших политических событий, она не выносила любое ограничение свободы мысли. Для примера приведу один разговор, происходивший в комнате Ольги. Присутствовал мой друг Володя Яцик. Ольга сидела за пишущей машинкой, печатала перевод с немецкого какой-то статьи по логике. Мы с Володей начали разговор о логике в политике, пришли к общему мнению, что в ХХ-м веке логика вообще не в почете, поэтому бессмысленно ждать от политических деятелей, особенно уже находящихся у власти, логически обоснованных действий. Оля услышала наш разговор, перестала печатать и подключилась к обсуждению. Она сказала, что логика не терпит извращения и фальсификации фактов, поскольку в субъективном сознании логика должна отражать правду жизни, там, где нет правды, нет и логики. Я затронул несколько иной аспект той же проблемы, доказывал, что логическое мышление и авторитаризм вообще несовместимы, как «гений и злодейство». Абсолютная власть требует слепого подчинения, отбрасывает любые логические построения. Эту проблему в свое время рассматривали рационалисты Декарт и Спиноза, они отвергали любые бездоказательные каноны, государственные, общественные, религиозные. Для них мысль, рассудок, логика являлись безусловными категориями. Декарт изрек свой принцип: «Cogito ergo sum» (Я мыслю следовательно существую). Французские, немецкие и русские просветители также стояли на позициях рационализма. Они каждое явление природы и историческое событие проверяли разумом, логикой. А вот некоторые «ученые-ленинцы» заявили, что рационализм – идеология эпохи расцвета буржуазии. Но это нелепость. Законы разума всеобщи. Они всегда противостояли предрассудкам, слепому подчинению толпы любым идолам. Закончил я так: «Где нет свободы мысли и борьбы различных мнений, там не может развиваться логическое мышление. Без свободы нет логики». После такой речи экспансивная Ольга расцеловала меня. Я очень ценил мнение этой необыкновенной женщины, ее поцелуй воспринял как лучшую оценку моей позиции. Остановлюсь еще на одной стороне жизни Ольги. При ее большой занятости наукой она всегда чутко реагировала на все происходившее в партии и стране, была в курсе всех политических событий, знала и то, что происходило в ЦК партии. От нее я узнал, что как только Сталин стал генсеком, он начал интенсивно собирать вокруг себя тех, на кого мог опереться в борьбе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. При этом Оля, обладавшая способностью оценивать развитие событий, отметила, что Зиновьев и Каменев, блокируясь со Сталиным против Троцкого, не понимают, что потом удар обрушится на них. Оля же просветила меня относительно грязной деятельности в ИКП опекаемой Н.И. Бухариным группы Слепкова - Астрова, посоветовала мне остерегаться всех, входивших в эту группу, которую окрестили «бухаринской школкой». Она считала, и вполне справедливо, что они ради карьеры способны на любую подлость. Получалось, что Ольга и в людях разбиралась лучше многих из нас. В 1923 году именно с подачи «бухаринской школки» меня в административно-партийном порядке выслали из Москвы в Иваново-Вознесенск. Проводить меня на вокзал пришли друзья из ИКП, в том числе и Ольга. Помню она сказала: «Гриша, ты оказался первым, но скоро за тобой последуют и другие, многих из нас выдворят из Москвы.» Она не ошиблась, в том же году ее направили в Луганск на партийную работу. C 1923 года ЦК партии начал широко применять своеобразный метод наказания «непослушных» - из Москвы, Ленинграда и ряда других городов их направляли на партийную работу в провинцию. Так меня вначале отправили в Иваново-Вознесенск, затем в Томск, и наконец в Кунгур Пермской области. Если «непослушный» не исправлялся, следовали иногда с небольшими перерывами исключение из партии, арест, тюрьма, ссылка, опять тюрьма и т. д. Аналогичную цепочку прошла и Ольга Танхилевич: Луганск, Томск, исключение из партии, тюрьмы и концлагеря, тоже с короткими перерывами. Об Ольге мне кое-что рассказала Ада Львовна Войтоаловская. Дружба Ольги и Ады завязалась в концлагере Кочмес, в то время как туда из Воркуты привезли Ольгу после массовых расстрелов на Кирпичном заводе. Ольгу, как видно, не расстреляли из-за ее беременности. А ее последняя любовь, тоже икапист, Мильман был расстрелян. Все близкие родственники и почти все друзья Ольги погибли в сталинском аду. После всех тюрем, концлагерей и ссылок Ада Войтоловская и Ольга Танхилевич встретились в Ленинграде, были очень дружны, в последние годы жизни Ольги часто встречались. Ольга продолжала заниматься математической логикой, на эту тему опубликовала несколько статей, много переводила с разных языков по математике и физике, писала о поэзии, работала над проблемой перестройки всего школьного образования с уклоном на математику. В общем, как и в молодости, диапазон интересов Ольги был очень широк. Но, по словам Ады Львовны, стержнем жизни Ольги была ее дочь Таня, рожденная в концлагере, и ее семья. А вместе с тем обострялась давняя тяжелейшая болезнь Ольги, выражавшаяся в частых и продолжительных периодах депрессии. Ольга начала часто говорить о смерти, подводила базу под свое мрачное настроение, она говорила: «Я многое в жизни могла, но преодолеть свою болезнь не могу. Это означает полный крах моей личности, и надо уходить из жизни». Такие слова были вполне в духе и характере Ольги, выражали ее убеждения и понимание смысла жизни. Она не допускала половинчатых решений и компромиссов даже в отношении продолжения собственной жизни. Человек духовно сильный и одновременно эмоциональный приходит к мысли о смерти, о самоубийстве, когда он осознает свое бессилие преодолеть сложившиеся обстоятельства. В смерти он видит обретение свободы от этих непреодолимых, крайне тяжелых обстоятельств. Экзистенциалисты близки к истине, усматривая подлинную полную свободу в смерти. В моих воспоминаниях я немного коснулся самоубийств четырех человек- это мой друг и учитель, активный деятель международного рабочего движения Матус Канин, мой хороший знакомый, профессиональный революционер, старый большевик Юрий Лутовинов, поэт Сергей Есенин, с которым я встречался на диспутах в Политехническом музее, у мертвого, еще теплого тела которого я стоял в третьеразрядном номере гостиницы «Англетер», и поэт Владимир Маяковский, состоявший в дружеских отношениях с моим следователем Яковом Аграновым на Лубянке в 1928 году. Я изложил мой взгляд на мотивы, побудившие их покончить счеты с жизнью. Все они были крупными, яркими личностями, талантливыми и свободолюбивыми, все стали жертвами изуверского, античеловеческого режима, они предпочли смерть рабскому существованию. А.М. Горький в 1925 году писал: «Именно после революции бывают личные трагедии...» Но личные трагедии таких людей, которых я назвал выше, - это колоссальная трагедия всего народа и страны. Мне тоже приходили мысли о самоубийстве, когда становилась невыносима неволя, особенно в одиночных камерах и карцерах. Только мысли о семье останавливали от этого шага. И вот в 1963 году покончила самоубийством Ольга Танхилевич. Она заблаговременно попрощалась с дочерью, привела в порядок все свои записи, расписала, кому что отдать, а на двери своей квартиры повесила записку: «Уехала за город». Написала три записки: дочке, ее мужу и внукам: «Дорогие детки, простите меня. Будьте счастливы. Целую. Мама». Племяннице то же самое. И всем: «Лечили меня хорошо, но прогнозы ужасны, с такой болезнью невозможно справиться и нельзя жить». Эти записки и сама смерть еще раз выразили совершенно необычный характер Ольги Танхилевич, редкостную силу воли и огромную личную трагедию. Когда Ада Львовна рассказала мне о кончине Ольги Танхилевич, я вспомнил, как спокойно мудрый Сократ выпил яд и сказал своему ученику Платону фразу, ставшую знаменитой: «Я ухожу в мир иной, а вы остаетесь в этом мире, кто из нас на верном пути – это еще не известно». Жизнь Ольги Танхилевич – это постоянное противостояние изуверской системе, противостояние не мифическому, а реальному Молоху, пожирающему людей. Большевистская система изуродовала всю жизнь замечательной, редкостно талантливой и духовно очень сильной женщины, приведя ее в конечном итоге к самоубийству. В иных, нормальных условиях Ольга Танхилевич поднялась бы к высочайшим вершинам науки, у нее были все данные, чтобы удивить мир.

Отзыв на первую книгу

http://berkovich-zametki.com/2010/Starina/Nomer4/Shalit1.php Тараненко Алексей (56 лет) Раменское Московской области, Россия - at 2013-03-18 09:58:03 EDT С огромным интересом прочитал первую книгу Григория Григорова "Повороты судьбы и произвол". Преклоняюсь перед мужеством, честностью, стойкостью, порядочностью этого человека. Теперь купил вторую книгу. Вот сейчас начинаю читать. Собираются ли в России издавать 3-ю книгу ? Уже 3 года прошло с тех пор, как она издана в Израиле. Буду теперь отслеживать ее появление в Интернете.

Рецензия Сергея Козловского на 1-й том

Новая книга о Троцком

В последние годы коммерческие издательства и читающая публика проявляют постоянный интерес к литературе об истории РКП (б) 20-х годов и деятельности оппозиционных групп внутри партии.
При практически полном отсутствии научных публикаций (исключение составляет лишь вышедший в прошлом году в издательстве РОССПЭН сборник документов «Дискуссия 1923 года» под редакцией В. П. Вилковой), с завидной регулярностью в свет выходят мемуары оппозиционеров (в последние годы увидели свет воспоминания И. Павлова, А. Боярчикова, В. Сержа и др.). К сожалению, издатели, как правило, не затрудняют себя описанием происхождения того или иного документа и не привлекают для подготовки публикации научных сотрудников. Это зачастую делает выпускаемые книги, мягко говоря, неубедительными. Однако, будем надеяться, что явный читательский интерес к подобного рода литературе, подтолкнёт в конце-концов и научную общественность к более интенсивной разработке проблем истории внутрипартийной борьбы в РКП (б).
Ярким образцом подобного рода мемуаров является не так давно вышедшая в свет книга воспоминаний Григория Григорова, участника гражданской войны, «красного профессора», непримиримого оппозиционера сталинскому режиму.
Воспоминания были написаны во второй половине 60-х годов, когда в доступной советскому читателю литературе не могло даже и намёка быть на те события, свидетелем и участником которых довелось быть Г. Григорову.
Большое запоздание с публикацией воспоминаний сделало их появление не столь значительным событием в научной и общественной жизни, каким оно могло быть 10-15 лет назад. Но всё-же содержащийcя в них материал достаточно ценен, поскольку подтверждает достоверность целого ряда сюжетов, которые до сих пор многими считаются апокрифическими. Например - обращение в 1926 году к Троцкому группы военных с предложением «нейтрализовать» Сталина и всех его сторонников в ЦК партии и ГПУ и отказ Троцкого совершать военный переворот.
Личности Троцкого в книге уделено довольно много интересных страниц. Например, заслуживает интереса эпизод, связанный с выступлением Троцкого в июне 1919 года на Брянском заводе, где рабочие были настроены весьма критически по отношению к Советской власти:
«Л. Троцкий своей убеждённостью, силой духа, глубиной и ясностью анализа сложившейся ситуации и возможных последствий её развития кардинальным образом изменил настроение слушавших его рабочих. В конце речи он подробно и конкретно изложил, что необходимо делать. Тут же в цеху началась запись добровольцев в вооружённые рабочие отряды, записалось несколько тысяч человек. Эти отряды вместе с регулярными частями Красной армии на какое-то время остановили продвижение Добровольческой армии, что позволило провести перегруппировку сил, прекратить панику, организованно отвести фронтовые тылы. Юго-Западный фронт был спасён от, казалось бы, неминуемого разгрома. Я был свидетелем того, как один человек, благодаря выдающимся организаторским способностям, ораторскому таланту и силе духа сумел коренным образом изменить почти безнадёжное положение» (с. 123).
Ещё один интересный эпизод связан с посещением Троцким военного госпиталя в Москве в 1920 году:
«Говорил Троцкий спокойно, совершенно не жестикулируя, руки лежали на столе. Я отвечал на вопросы, сказал, что раненые газеты читают и очень заинтересованно обсуждают положение в стране и партии. Помню, что Троцкий усмехнулся и спросил:
- А как раненые реагируют на то, что в партии оформились отдельные фракции?
Я сказал, что среди раненых есть сторонники и децистов, и рабочей оппозиции, а некоторые лично знакомы со Шляпниковым, Лутовиновым, Медведевым, знают их по прошлой подпольной работе в царское время.
После этого Троцкий поинтересовался, а как я, политрук Московских военных госпиталей, отношусь к оппозициям в партии. Признаться, вначале я несколько растерялся, но быстро собрался с духом и ответил:
- Мне кажется, что сам факт появления оппозиций можно расценивать положительно, тем более что к оппозициям примкнули и их возглавили старые большевики, бывшие подпольщики с большим стажем, в искренности которых невозможно сомневаться...
Троцкий спокойно ответил:
- Вы стоите на правильных позициях, в существовании оппозиций есть положительный момент.
Этот ответ меня очень удивил, я знал, что в официальных выступлениях Троцкий осуждал оппозиции в партии...
Я долго находился под впечатлением визита Троцкого в госпиталь. Пожалуй, меня больше всего поразило не то, что он говорил, а простота его обращения с людьми и интерес к мнению этих людей. Мне трудно было переварить, что один из самых популярных вождей революции, председатель Реввоенсовета республики, поинтересовался моим мнением, ещё совсем молодого человека, по очень сложному вопросу оппозиций в партии» (с. 223).
Не менее выразительна зарисовка Григорова о В. И. Ленине. Автор описывает свою встречу с Лениным, к которому он, будучи студентом МГУ, пришёл вместе с группой своих товарищей, чтобы попросить главу государства заступиться за незаслуженно третируемого и обвиняемого во взяточничестве «партийными» студентами преподавателя:
«Ленин встретил нас у входа, всем пожал руки и попросил войти к нему в кабинет. На столе у вождя революции стоял большой чайник и чашки. Он предложил нам чаю, но мы все отказались. Владимир Ильич подал реплику:
- Ведь я знаю, что студенты плохо живут, не стесняйтесь и выпейте чаю, да ещё с кусочком сахара.
Мы снова отказались. Тогда Владимир Ильич, прищуря один глаз и заложив рки в карманы, сказал нам:
- Ну ладно, докладывайте, с чем вы ко мне пришли.
Я кратко изложил существо вопроса. Ленин прошёлся по кабинету, затем остановился, направил в нашу сторону правую руку и воскликнул:
- Это возмутительно, я бы сам принял участие в студенческой демонстрации против такого издевательства над старым и заслуженным профессором... Студенты имеют право бастовать, но никто не дал права кучке неразумных студентов клеветать на своих профессоров...
... Владимир Ильич поблагодарил нас за активую реакцию на несправедливость и сказал, что это действительно политическое дело, а не просто кляуза. И тут же, улыбнувшись, добавил:
- Хотя мы – большевики, но часто и меньшинство занимает правильные позиции... В данном случае меньшинство оказалось право» (с. 242 – 243).
Кроме Ленина и Троцкого, в книге содержатся также зарисовки Г. Григорова о встречах с такими известными революционерами, как Н. Бухарин, А. Коллонтай, Н. Махно, Волин, М. Покровский. С большой теплотой автор пишет о своих встречах в Ленинграде с первой женой Л. Д. Троцкого А. Л. Соколовской.
Начало открытой борьбы сталинской группы против революционной части партии автор застал уже будучи преподавателем философии в Иваново-Вознесенске. Там же он становится свидетелем и активным участником «общепартийной дискуссии» осени-начала зимы 1923 года. Содержание этой дискуссии в настоящее время хорошо известно всем, кто интересуется историей РКП (б) в первые послереволюционные годы, поскольку основные работы Троцкого и Преображенского этого периода были изданы ещё в начале 90-х гг. Однако, о том, как проходили «дискуссионные» собрания в первичных партийных ячейках, сведений до сих пор очень мало. В этом контексте интересно описание Г. Григоровым одного из таких дискуссионных собраний, проходившем в посёлке ткачей Родники Ивановской губернии:
Сначала речь держал директор местной ткацкой фабрики Балахнин, он «в развязном тоне начал обличать Троцкого, говорил о его разногласиях с Лениным, называл Троцкого то ликвидатором, то меньшевиком. А в конце доклада он изоврался до того, что изобразил Троцкого противником Октябрьского вооружённого восстания, который теперь охаивает верных ленинцев и является идеологом мелкой буржуазии» (с. 327).
Доклад директора не вызвал энтузиазма у рабочих. Григоров, который изначально не собирался выступать, не удержавшись, взял слово и произнёс ответную речь, в которой кратко остановился на истории рабочего движения в России и дал характеристику текущей экономической и политической ситуации: «Моё выступление закончилось под гром аплодисментов, а Балахнин крикнул:
- Григоров – меньшевистский профессор, кому вы верите?
На эту реплику кто-то громко произнёс:
- А тебе, Балахнин, надо бы сначала пойти учиться в школу, прежде, чем садиться в кресло директора» (с. 328).
В итоге за резолюцию Балахнина проголосовало 19 человек, а за резолюцию Григорова – 150.
«Когда объявили результаты голосования, произошёл весьма курьёзный инцидент. Балахнин вытащил из кармана пистолет, направил его на меня и крикнул:
- Таких меньшевиков надо стрелять.
К нему подбежала группа рабочих, они отняли у него пистолет, а самого вытолкнули из зала. После этого все спели «Интернационал», раздавались возгласы: «Да здравствуют вожди революции Ленин и Троцкий, да здравствует организатор Красной армии!» (с. 329).

Есть в книге немало и сомнительных моментов. Так, автор достаточно подробно описывает демонстрацию 7 ноября 1926 года в Ленинграде: «Когда Троцкий, Зиновьев и Каменев на старенькой машине оказались у Зимнего Дворца, огромная толпа окружила машину, люди хотели посмотреть на известных всему миру лидеров и послушать их пламенные речи, как это было в прошлом. Троцкий поднялся в машине, чтобы поздравить ленинградцев с праздником Октябрьской революции, по всей площади ему начали аплодировать, раздались громкие крики: «Да здравствует организатор и вдохновитель Октябрьской революции, да здравствует организатор Красной Армии!» Эти приветствия перекинулись на Невский проспект, где были подхвачены тысячами людей. В это время отряды милиции и ГПУ начали оттеснять демонстрантов к Миллионной улице, Эрмитажу и Зимней канавке. Милиция и ГПУ на лошадях наступали на народ. Пробраться к машине, где сидели Троцкий и Зиновьев стало невозможно» (с. 440).
Сам Л.Д.Троцкий в книге «Моя жизнь», где события середины 20-х годов описаны «по горячим следам» также описывает своё совместное с Г.Е. Зиновьевым участие в демонстрации в Ленинграде, но только датирует его не ноябрём 1926-го, а октябрём 1927-го года, где демонстрация проходила незадолго до празднования 10-летия Октября во время выездной юбилейной сессии ВЦИК.
Также октябрём 1927 года датирует участие Троцкого и Зиновьева в ленинградской демонстрации В. Серж (см. В. Серж. От революции к тоталитаризму. – М.: Праксис, 2001. - с. 265).
Учитывая то обстоятельство, что к написанию своих мемуаров Г. Григоров приступил только в 1965 году, т.е.спустя почти 40 лет после описываемых событий, нетрудно допустить, что в тексте может содержаться множество неточностей.
Соответственно, особенно критично следует относиться к фрагментам, где автор пересказывает, используя прямую речь, свои беседы с известными оппозиционерами. В ряде случаев, где излагаются политические высказывания Троцкого, в тексте угадывается наложения позднейших взглядов самого автора воспоминаний. Например, при описании своей беседы с Троцким в Главконцесскоме осенью 1927 года автор вкладывает в его уста следующее определение: «после смерти Владимира Ильича партия переживает кризис: либо она пойдёт по правильному демократическому пути, либо переродится, станет правительственной партией государственного капитализма... Сохранится лишь фасад социализма, но по сути это будет система государственного капитализма...» (с. 499).
Для читателя, хорошо знакомого с работами Л. Д. Троцкого, не возникает сомнений, что здесь скорее всего речь идёт о весьма вольном пересказе беседы с Троцким, поскольку известно о негативном отношении Троцкого к применению термина «госкапитализм» для описания советских реалий. Так, в работе «Перманентная революция» критике попыток подобным образом определить природу советского государства посвящён особый подраздел.
Наиболее ярко это искажение проявляется, если сопоставить две цитаты:
«Троцкий ещё раз развивал такую мысль, что государственный капитализм Запада будет иметь преимущество перед русским социализмом, так как он не лишает рабочих права отстаивать свои экономические и политические интересы... Государственный капитализм плюс демократия ближе к коммунизму, чем полицейский социализм» (Григоров, с. 502).
А вот как завершает раздел «Государственный капитализм?» в книге «Перманентная революция» сам Троцкий: «Первое в истории сосредоточение средств производства в руках государства осуществлено пролетариатом по методу социальной революции, а не капиталистами по методу государственного трестирования. Уже этот краткий анализ показывает, насколько абсурдны попытки отождествить капиталистический этатизм с советской системой. Первый – реакционен, вторая – прогрессивна» (Троцкий, Перманентная революция. – М.: АСТ, 2005. - с. 229).
Неточности и известная доля модернизации присущи мемуарной литературе в целом, как жанру. Поэтому нет ничего удивительного, что в книге Г. Григорова есть немало фактических ошибок. Тем не менее, она всё-же остаётся достаточно интеренсным источником по истории революции, гражданской войны и первого десятилетия советской власти. Кроме того, написанные с большой симпатией к лидерам революции, а позднее – антисталинской оппозиции, эти воспоминания служат дополнительным аргументом в спорах как с либеральными, так и со сталинистскими национал-патриотическими фальсификаторами истории.
И, наконец, если такие книги выходят – значит они пользуются спросом, следовательно – количество людей, разделяющих идеалы Октябрьской революции, но непримиримых в отношении сталинизма, растёт – и это радует.

http://kozlovski.livejournal.com/292.html